Испытание на прочность - Алексей Ильин

Лишь сейчас Памела стряхнула равнодушное оцепенение и начала думать. Анализировать. Вспоминать.

Куда её привезли? Зачем? Это не было эпидемиологической мерой, когда специальная служба изымала потенциально заразных, как частенько случалось после Второй Корпоративной. Подобные акции не обставляли секретностью, а спецмашины биологической защиты видели и знали все. А ещё Пэм не преступница, значит, её задержали не за правонарушение. Ведь за ней пришли не представители СБ, которые с порога зачитали бы обвинение…

Тогда что же это? У Памелы закончились версии. Она чувствовала себя совершенно глупой, обманутой и беспомощной, пока в одурманенном успокоительным мозгу не всплыло имя единственного дорогого ей человека — Рекса. Её мальчика.

Что он будет делать, когда вернется домой, когда приедет её навестить, а дверь ему откроет чужой человек? Что ему скажут? Её ИД-браслет сняли, хотя ИД-браслеты снимают только с покойников! Ему скажут, что она умерла? Или назовут место «перевода»? Тогда её сын помчится куда-то, где её нет, помчится только, чтобы узнать, что её там никогда и не было…

И вдруг… вдруг Пэм запоздало вспомнила, как сама искала Рекса. Как Преподобный соврал ей, что разговаривал с ним, как во время звонка на базу ГБР выяснилось, что её сын там не числится уже три года, как она впала в панику при мысли о том, что не знает, не знает, не знает, где теперь искать!

Глухой ужас захлестнул сознание Памелы. Рекс, сыночек, жив ли ты еще? Что с тобой? Где ты? Может быть, ты нуждаешься в помощи, может быть, тебя мучают и…

Рано постаревшая сломленная женщина уткнулась лицом в тонкий казенный матрас и зарыдала. Вокруг ничего не изменилось. Всё та же тишина, тот же слепящий свет больничных ламп, бесконечность застывшего времени, захлестывающее отчаяние неволи, одиночества и беспомощности.

Пэм рыдала очень долго, до полного опустошения, пока нос не перестал дышать, а во рту не пересохло. Попить не было. Зато слезы вымыли панику, заставили потихоньку успокоиться. Жизнь ещё не закончена. Когда-то же сюда, в эту палату (комнату? камеру?) придут? Должны прийти!!! Тогда она и попытается узнать, где находится и зачем её здесь держат, а когда всё разрешится, попросит помочь связаться с комендантом своего общежития, чтобы на случай, если Рекс приедет в её отсутствие, ему сказали, где мать. Вот так. Всё просто. И совсем ничего страшного. Она ведь сотрудница и ничего не нарушала! У неё есть права!!!

Ну, а сам ужас ситуации… обычная путаница, такое ведь тоже бывает. Завтра Пэм выяснит, почему её забрали из родного рабочего района. А потом всё наладится. Корпорация — это же не Зона отчуждения. Здесь подчиняются правилам, здесь у каждого сотрудника есть права. А Памела — сотрудница, значит, её не бросят. С этой утешительной мыслью Пэм, наконец-то, провалилась в черную пропасть сна.

* * *

Все КПП на своем пути Рекс прошел без единого досмотра. На выезде из сектора его, естественно, проверили, убедились, что курьер Додсон действительно числится в штате СБ, и пожелали счастливой дороги. Не подвели документы прикрытия! На следующем КПП всё прошло по аналогичной схеме. А вечером на въезде в сектор матери даже не удосужились подойти, просто подняли шлагбаум.

Это было… приятно, особенно если учесть, что на заднем сиденье в двух боксах лежали минимум три смертных приговора. И пусть курьеров СБ категорически запрещалось досматривать без прямых указаний из Центра, нервы прохождение КПП щекотало изрядно. Курьерского-то поручения у Рекса, естественно, не было. Конечно, он бы и без поручения отбрехался, но всё равно хорошего мало. В общем, замечательно, что всё прошло гладко.

Теперь оставалось минут десять до въезда в район, где жила и работала мать. А там вообще просто: приехать к общаге, припарковаться, подняться в комнату и узнать, наконец, что же случилось и почему комм бродит по сектору отдельно от владелицы.

* * *

Комендант рабочего общежития Хэнк Эмберс открыл дверь комнаты Памелы Додсон универсальной ключ-картой и вошел. Сообщение о смерти бывшей владелицы прислали буквально с четверть часа назад, но даже и без сообщения пришлось бы входить, освобождать помещение после съехавшей жилицы, а тут такая удача — все барахло покойной в одну секунду стало бесхозным. Не надо возиться с продажей и переправкой вырученных средств. То есть теперь только с переправкой возиться не надо, а вот продажа…

Хорошо, что извещение пришло под вечер, когда начальства уже нет на месте. Днем-то пришлось бы всё делать строго по инструкции — с описью, протоколом и внесением в списки, а сейчас можно быстренько связаться с кем надо и утром вскрыть уже пустую комнату. Подумаешь, распродала бывшая хозяйка личные вещи перед тем, как съехать… Кто теперь проверять-то будет.

В общем, повезло. Сейчас надо быстренько решить, что из барахла Додсон отправить на утилизацию, что оставить следующим жильцам за небольшую доплату, а что реализовать с передачей выручки в фонд общежития.

Например, диван можно оставить. Еще вполне приличный, даже не сильно продавлен. Новые жильцы за него доплатят. Про телевизор лучше соврать, что был сломанный — проверять не станут — и сдать на утилизацию. На месте же шепнуть пару слов приемщику, чтоб реализовал, а выручкой поделился пятьдесят на пятьдесят. Эх, жаль, что стул совсем разваливается… его, увы, и правда, придется на помойку.

Хэнк осматривал узкий шкаф, когда в коридоре послышались чьи-то быстрые уверенные шаги, а через пару секунд дверь комнаты распахнулась, и на пороге возник незнакомый рослый парень — крепкий, решительный. Комендант даже сказать ничего не успел, как незнакомец шагнул к нему и ударил основанием ладони в грудину. Не сказать, чтоб сильно, но уж очень неожиданно. Хэнк отлетел в угол.

Парень неспешно подошел, присел перед своей жертвой.

— Кто ты такой и что делаешь в чужой комнате? — спросил он ровным голосом.

Внезапно коменданту стало очень страшно. Так страшно, что из головы вылетели даже мысли о том, чтобы возмущаться и угрожать вызовом патруля. Незнакомец смотрел на Хэнка — главного в этом здании на все четырнадцать этажей! — бесстрастным, абсолютно спокойным взглядом. На человека так не смотрят. Тем более на уважаемого человека… Комендант общежития — это всё ж таки объект одушевленный, а не…

Но незнакомец смотрел так, будто напротив него находилось нечто… мешающее. Небольшая преграда. Смахни да иди дальше. Хэнк судорожно вздохнул. Этот вздох в установившейся тишине больше походил на всхлип. Страшно было говорить, но молчать оказалось ещё страшнее, и Хэнк, сглотнув, заговорил. Он рассказал жуткому гостю всё: про смерть старухи, про то, как накануне она съехала, чтобы перевестись на новое место, про то, что ему теперь надо готовить комнату к сдаче и…

Комендант надеялся: выслушав его торопливый доклад, незнакомец с холодными глазами уйдет, однако тот начал задавать вопросы, а смотрел так, что Хэнк не решился врать. Рассказал всё, как на исповеди Преподобному. Под этим парализующим, подавляющим волю взглядом любая ложь казалась невозможной. Пришлось сообщить и про двух визитеров, с которыми накануне уехала Памела, и про то, что они долго ее ждали, и про то, что, уезжая, Памела казалась сильно взволнованной, но явно довольной…