Паргелион - Аня Тормент

* * *

Да, не могла. Именно об этом она думала всю дорогу, пока плелась за Айвисом. Сегодня он сказал, что они продолжат тренировки в пустыне. Надо же, выпускал её в поле. В пустыне она не была давно. Пару раз, конечно, они делали сюда вылазки даже несмотря на запрет — Лизе понадобился необработанный кварцитиан и какая-то трава ядовитого цвета, у которой, наверное, вообще не было названия. И она уговорила Дару поехать с ней. А второй раз, когда той же Лизе потребовался мечур-камень, они отправились втроём с Тео, который прознал про их намерение и вызвался сопровождать. Алиса вернуться в пустыню уговорить было невозможно, и на осторожное приглашение он вежливо и почти без ругательных слов послал ребят куда подальше.

Вообще пустыня не была таким уж примечательным местом. Чем-то она походила на мёртвый лес, только почти без деревьев. Плоскогорье и всё, кое-где небольшие скалы. Странные растения и камни — это да, этого тут было полно. Животных, что обычно водятся в здешних полях и лесах, не наблюдалось: они либо мутировали, либо были вытеснены или попросту съедены появившимися из воронок монстрами. Со времён Катастрофы монстров стало меньше — намного меньше, как говорят. Интересно, куда они делись? Может, расселились по миру, а может, воронки затащили их обратно в их миры. Так что сейчас здесь можно было встретить только лагмий, панцирок и змееподобных вьюнков, из которых опасность представляли только первые. Но Дара уже успела к ним привыкнуть и даже научилась хитрому приёму пропаривания их брюшка, что могло обезвредить лагмий быстрее всего. Жидкость оттуда, конечно, вытекала с отвратительным запахом, зато эффективно. Вдобавок тот, кто принесёт такую добычу в Кайро, на всю неделю освобождался от работы, так что стимул был. Как-то Дара притащила целую пару, хотя это далось ей с трудом, и одежду потом пришлось стирать.

Айвис молчал, что было для него вполне типично. Они двигались сквозь пустыню, и девочка наблюдала, как опускается над долиной желтоватый туман. Даре виделось, как пляшут в нём тысячи бледных огоньков, иномирных светлячков, зовущих в другие миры, которые она видела во сне, о которых могла только догадываться. И в этом всё сгущавшемся тумане проступали очертания совсем других пейзажей. На миг ей вдруг привиделось, что небо окрасилось красным, а кругом почернело, и пронеслись вдалеке очертания странных фигур. Но видение быстро исчезло. Вспышка угасла, и снова спина магика в тёмном, снова однообразный пейзаж, снова то сгущающаяся, то расходящаяся дымка. Дара почувствовала, как заколыхалось что-то внутри. Память, которую она старалась запрятать подальше, рвалась наружу, завёрнутая в грубость и боль, в обиду, в предательство. Она прятала там себя — такую, какой была до. Девочку, которая летела сквозь снег, которая мчалась вперёд, обгоняя волков, которая смеялась, не чувствуя ни холода, ни усталости. И тогда казалось, что всё возможно, что когда-нибудь она вырвется на свободу и увидит большой мир, который от неё скрывали.

— Дара! Нам туда, — махнул рукой Айвис, указывая на несколько отдалённых шахт.

И от чужого голоса затрепыхалась, спряталась белая птица её надежды, обернулась сетью недоверия и боли, забилась поглубже, чтобы никто и никогда не нашёл, чтобы никто и никогда не смог убить её. Ведь если умрёт эта птица, то и от неё самой не останется ничего. Только жалкая маска жестокости и безразличия, которую придётся натягивать на себя каждый раз, чтобы выжить. А внутри будет тёмная, глухая, непроглядная пустота. И тогда уж лучше смерть. Пусть она придёт без имени, без лица, как жуткие серые маски, и заберёт её.

— Айвис! — позвала она, и голос разнёсся по долине.

Тот только вопросительно посмотрел на свою спутницу.

— Вам ведь приходилось много убивать?

— Да, — не сразу ответил он, — за всю мою долгую жизнь — много.

— И вы вспоминаете об этом? Бывает ли, что жалеете?

Он чуть прикрыл тёмные глаза.

— Я уже давно решил для себя ни о чем не жалеть.

— А если не смогли кого-то спасти? Если бросили их ради себя?

— Всё зависит от угла зрения. Разве спасать себя — не благородная цель? Разве выжить, пусть и не сумев помочь кому-то, не заслуживает уважения?

— Но вы убивали?

— Да, мне много приходилось убивать. Иногда — чтобы защититься самому, иногда — чтобы защитить других.

— А как же закон Кайро? Тот, который выбит на стене в главном зале. Что любая жизнь священна, и всё такое.

— Да, — кивнул магик.

— Но как вы увязываете одно с другим? Как можно убивать, если жизнь священна? И неужели вы правда думаете, что священна вообще любая жизнь? А как же быть со всеми выродками, со всеми уродами, которые убивают, не задумываясь, которые едят человеческую плоть, которые — если уж на то пошло, — вырезают сиобам интересные органы и маринуют их в банках на потеху? Ведь и такое бывает, правда?

— Да, бывает. Я понимаю противоречие, которое тебе видится. Но если ты посмотришь на этот вопрос под другим углом, то мироздание развернётся к тебе совсем иной стороной.

— О чем это вы?

— О том, что в мире всё должно быть, так задумано для равновесия. И то, что кажется тебе средоточием добра и всякой благости, и то, что ты считаешь недостойным существования. Всё это часть вселенной, а значит — и часть тебя.

— То есть жизнь это всегда вроде как добро?

— Нет, вовсе нет. Иногда жизнь — это зло.

Дара молчала, обдумывая сказанное магиком.

— Всё равно я не понимаю. Как же тогда жить?

— Так, как тебе хочется, — улыбнулся Айвис. — А что? Представь: ты можешь жить, как тебе нравится. Какой была бы эта жизнь?

Дара задумалась.

— Не знаю, — призналась она. — Наверное, я путешествовала бы по всему миру или по каким-то другим пространствам, если бы смогла. Мне всегда хотелось посмотреть, что ещё есть в мире, кто есть. Иногда хочется просто бежать и не смотреть назад. Лететь и чувствовать ветер в волосах. Понимаете?

— Да.

— Только сейчас это невозможно без риска для жизни и постоянной борьбы. Но я всё равно когда-нибудь попробую. Пусть все и говорят, что Меркурий страшное место, где ненавидят сиобов. Только я-то его не видела. Так откуда мне знать, какой он?

— Почему же? Меркурий может быть прекрасен. Или ужасен. Никогда не знаешь, какой стороной он повернётся к тебе сегодня.

— Тогда где, где можно будет не бояться?