Времени нет - Рустем Халил

— Я видел это выражение лица сотни раз. Когда человек смотрит на меня и, не узнав во мне музыканта, пытается вспомнить, откуда мы знакомы. Теперь и на меня пала эта казнь. Совершенно глупое ощущение: будто ты придумал мотив и не можешь понять — не слышал ли ты его вчера по радио. Мы встречались с вами раньше? Смотрю на вас и кажется, что мы сто лет знакомы. Может, виделись в эту среду? Она прошла для меня будто в каком-то тумане, что-то помню с этого дня, что-то — нет, так что не удивлюсь, если мы где-то пересеклись именно тогда.

Я не стал вдаваться в детали, по какой причине я никак не мог увидеть в среду ни его, ни какого-либо другого.

— Я бы не забыл, если бы однажды мне представился случай познакомиться с Олесем Мицным. Не переживайте, авторские права здесь не нарушены — мотив ваш.

У Крепкого зазвонил телефон, и я решил, что наступил удобный момент уйти. Кивнул ему напоследок и направился к сцене. Но не так получилось, как думалось. Крепкий сбросил вызов и, играя по кабелю, последовал за мной.

Сцену уже установили. Казалось, ничто не требовало вмешательства рабочих в спецовках, однако те продолжали шнырять туда-сюда с таинственным видом. Один из них остановился у правого края сцены, заметив разрезанный трепевший на ветру кусок желтой клеенки. С пол минуты мужчина смотрел на него, а потом, пожав плечами, ушел.

Орест развлекался у ударной установки — барабанщик группы вручил ему палочку и учил крутить ее среди пальцев. Мальчишке не удавалось сделать полный круг — палочка неизменно летела в сторону, и он заливался смехом каждый раз, когда схватывал ее на лету. Ради этого смеха можно было учить Ореста столько времени, сколько он сам захочет.

Вдруг я вспомнил друзей, которых из-за болезни оставил в прошлом. Как непринужденно им удавалось перепрыгнуть в разговоре с обсуждения фильмов в споры о том, когда уже можно выдавать детям карманные деньги. «Старик, знаешь, какой сильнейший наркотик в жизни? — спросил однажды меня, обняв за шею, и сразу же ответил: — Детская любовь. Ребенок — это твой личный дилер, вводящий дозу в твою кровь объятиями, поцелуем в щеку или просто смехом. И ты готов простить ей бессонные ночи, беспорядок в квартире и сожженную нервную систему, лишь бы слышать ее сопение в кроватке, только бы вдыхать запах ее волос».

— Я тоже сегодня украл его, — признался я крепкому, который также наблюдал за успехами Ореста. — Собирался отвезти в приют, а он вытащил меня на стадион. Теперь я понимаю почему. Хорошо, что у нас обоих сегодня достаточно свободного времени.

— Времени нет, — ответил на это Крепкий.

— Не могу удержаться от каламбура. Как его может не быть, если рядом со мной — солист «Времени нет», а на сцене — ударник?

Крепкий заговорил, не отрывая глаз от сцены.

— По сути нет ни будущего, ни настоящего — есть только прошлое. Я смотрю на сцену и вижу Зуба, но прошло время, пока свет отразился от мальчика, достиг сетчатки моих глаз, пока информация о нем попала в мой мозг и он ее обработал. По сути, я вижу не того мальчика, каков он сейчас, а того, что был мгновение назад. Настоящее — это только обозначение недавнего прошлого, это образ того мальчика, который схватил на лету барабанную палочку. А будущее — это вера в порядок вещей. Поэтому время невозможно ни без памяти, ни без веры.

Надо было внимательно слушать, чтобы понять, о чем он говорит. А этим я сейчас не мог похвастаться, так что просто оттолкнулся от последнего предложения:

— Мы помним, что время существует, и верим, что лично у нас его нет.

Оресту наконец-то удался трюк, и барабанщик по-отцовски похлопал его по плечу, затем забрал палочку и кивнул на склоненную к колонке гитару. Его замысел был ясен: он предлагал Оресту сыграть вдвоем.

— Однажды он вернется сюда с гитарой в руке, — сказал Крепкий. — Хотел бы я увидеть своими глазами, как он станет у микрофона, махнет толпе и возьмет первый аккорд! Стадион будет полон, и он соберется ради Зуба! Знаете, почему я в этом уверен?

— Он уже представляет, как оно — выступать на стадионе. Потому что для него это не сказка из журнала для подростков, а вполне ощутимая мечта, — ответил я. — Он уже стоял на сцене, он держал в руках гитару, поэтому он может представить, как это оказаться здесь снова, и посвятит этому стремлению всего себя.

— И это тоже, — согласился Крепкий. — Но главным образом потому, что он нашел свое предназначение. И теперь оно будет освещать ему путь, а иногда даже вести за руку — если действительность будет испытывать его сомнениями или соблазнами. О, сейчас я знаю, о чем говорю! Знаете, почему мне кажется, что эта неделя длится вечность? Я закрылся дома, как во время карантина, и писал, писал, писал. Я и забыл, когда такое было в последний раз. Сегодня мы сыграем три новых песни. Они, конечно, сыроваты, и это понятно. Но они хорошие, уверяю вас. Вы будете сегодня на концерте?

— Я не планировал так далеко вперед.

— Вы рискуете многое пропустить. Еще несколько дней назад я мечтал записать общую песню с Боно — это было бы круто, престижно и увеличило нашу аудиторию. А теперь я думаю о другом — это позволило бы создать что-то совершенно новое. Вы не представляете, как меня тянет домой: хочется забежать в студию и писать свежие песни. Такие, как были с самого начала, когда мы писали, не оглядываясь на то, чего хочет аудитория, и потерять себя боялись гораздо сильнее, чем потерять свое. Эти песни живы, понимаете, о чем я говорю? Как закон, прошедший двадцать инстанций и все равно оставшийся с неправильно поставленными запятыми, если вам так будет понятнее. На днях, закрывшись дома с собакой и гитарой, я снова вспомнил свою юность, вспомнил тот день, когда осознал собственное предназначение. И это чудо, что я не ошибся.

Орест и ударник играли песню «Времени нет», одну из самых простых. Играли негромко — только для себя. Ничего другого для них сейчас не было — только они и