Архитектор Душ VIII - Александр Вольт

Они снова помолчали, наблюдая за тем, как лунная дорожка дробится на черных волнах залива. Разговор тек лениво, как и положено беседе двух людей, которым некуда спешить и нечего доказывать.

— Слушай, Андрей, — Муравьев нарушил тишину, и тон его стал чуть более серьезным, вкрадчивым. — Я тут краем уха слышал, да и сегодня наблюдал… Ты, значит, с Виктором помирился окончательно? Объявил его наследником рода, ввел в курс дел?

Громов кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

— Да. Виктор показал себя с неожиданной стороны. Я был слеп, признаю. Двенадцать лет я считал его недостойным. А оказалось, что сталь закаляется именно в таких условиях. Он вырос, Володя. Стал мужчиной. Жестким, умным, хватким. Я горжусь им.

— Это видно, — согласился Муравьев. — Порода чувствуется. Но… позволь спросить, как старого друга. А что… что с Димкой-то?

Громов замер. Сигара в его руке дрогнула, выбросив струйку дыма. Лицо старого графа, только что излучавшее спокойствие и уверенность, на миг окаменело. Тени под глазами стали резче, а губы сжались в тонкую линию.

Андрей Иванович тяжело, с хрипом вздохнул, словно ему на грудь положили могильную плиту.

— Да что-что… — голос его прозвучал глухо, лишенный прежней бодрости. — Пропал. Пропавший без вести на западной границе. Там, где начинаются Дикие Земли.

Он сделал глубокую затяжку, словно пытаясь выжечь дымом подступающую к горлу горечь.

— А ты сам знаешь, Володя, что это значит. Пропавший без вести в тех краях — считай, что погибший. Если бы это была война с цивилизованными государствами, был бы шанс на плен, на обмен… Но мы воевали с остроухими дикарями.

Громов поморщился, сплевывая несуществующую соринку с языка.

— Эти твари, в отличие от наших имперских эльфов, которые живут в городах и носят пиджаки, не церемонятся с людьми. Или разопнут на своих священных деревьях, или шкуру спустят живьем забавы ради.

Громов передернул плечами, словно от озноба.

— Даже думать об этом не хочу. Надеюсь только, что если он погиб, то быстро. В бою.

Муравьев слушал молча, помрачнев. Он знал о ситуации на границе, знал о зверствах Лесных Братьев, но одно дело читать сухие сводки Генштаба, а другое — слышать это от отца, потерявшего сына.

— Прости, Андрей, — тихо произнес он, положив руку на плечо друга. — Я не знал подробностей. Прими мои соболезнования.

Громов отмахнулся, стряхивая с себя оцепенение. Он был человеком старой закалки, не привыкшим лить слезы на людях, даже перед друзьями.

— Чего уж поделать, — сказал он тверже, возвращая себе самообладание. — Он был взрослым человеком. Сам выбрал этот путь, сам понимал, на что шел. Как бы у меня сердце ни болело, как бы я ни хотел его уберечь — запретить я ему не мог. Воинский долг, честь мундира, которую он сам выбрал уже в осознанном возрасте.

Муравьев понимающе покивал головой. Тема была исчерпана — обсуждать смерть дальше было бессмысленно и больно. Нужно было перевести разговор в другое русло, более живое, более перспективное.

Он развернулся спиной к морю, опираясь локтями на перила, и посмотрел сквозь стекло дверей в ярко освещенный зал. Там, среди вальсирующих пар и блеска драгоценностей, выделялась высокая фигура Виктора в костюме цвета грозового неба.

— А Виктор, я так понял, не женат? — спросил Муравьев, хитро прищурившись. — Холостякует?

Громов проследил за его взглядом.

— Не женат, это точно. Официально свободен, как ветер в степи.

— Свободен-то свободен, — протянул Владимир Николаевич, выпуская колечко дыма. — Но, смотрю, барышни вокруг него так и вьются. Особенно эти две, что с вами пришли. Бенуа и Морозова. Они с ним и на прошлом приеме у меня были, не отходили ни на шаг. И сегодня — глаз с него не сводят. Выглядят так, будто готовы за него горло перегрызть любому.

Андрей Иванович усмехнулся, и в этой усмешке проскользнула отцовская гордость, смешанная с легким хвастовством.

— А, эти… Ну, это да. Популярностью он пользуется, чего греха таить. Он у меня тот еще ловелас вырос по итогу. Я, признаться, сам удивился. Думал, он в своей ссылке одичал, забыл, как с дамами обращаться. А он, вишь, и там не терялся.

Громов понизил голос до доверительного шепота, словно сообщал государственную тайну:

— То наши женщины, местные красавицы, голову теряют, то, представь себе, в Москве он отличился. Пока я в больнице лежал, он там времени даром не терял. С одной эльфийкой шуры-муры крутил. Да не с простой, а из государственных структур. Красивая, чертовка, экзотичная. Сам видел, как они друг на друга смотрели.

— С эльфийкой? — искренне удивился Муравьев, и его брови поползли вверх. Сигара замерла на полпути ко рту. — В Москве? С нашей, имперской? Как интересно… Это сейчас модно, конечно, толерантность и все такое, но всё же… смело. Весьма смело для аристократа старой школы.

— Ага, — самодовольно ответил Громов, выпустив густые клубы дыма в потолок террасы. — Мой сын предрассудками не страдает. Берет от жизни всё, что нравится. Кровь с молоком, энергия бьет ключом. Весь в меня в молодости, если честно.

Муравьев задумчиво покачал головой, переваривая информацию. Эльфийка — это, конечно, экзотика и блажь, временное увлечение. А вот статус наследника огромного состояния и древнего титула — это вещь постоянная и весьма привлекательная. Особенно теперь, когда Виктор показал себя не пьяницей, а дельным человеком.

Владимир Николаевич бросил быстрый взгляд вглубь зала. Там, у колонны, стояла его дочь, Ангелина. Она не танцевала, хотя кавалеров вокруг хватало. Ее взгляд был прикован к одной точке — к Виктору Громову, который что-то объяснял той рыжей девице, Бенуа. В глазах Ангелины читался такой интерес, который трудно спутать с простой вежливостью.

Муравьев решился. Он повернулся к Громову и посмотрел ему прямо в глаза.

— Слушай, Андрей… Раз уж мы заговорили о делах сердечных и о будущем наших родов.

Он сделал паузу, стряхивая пепел.

— У меня ведь тоже есть проблема. Приятная, но проблема. Ангелина моя. Красавица, умница, образование, манеры — сам знаешь. Партий вокруг много, сватаются регулярно. Но она все нос воротит. «Не то», говорит, «скучные они», говорит.