Московит - Борис Давыдов

Но молодой поляк оказался здравомыслящим человеком, за что я был ему благодарен. Честно говоря, он мне понравился. Есть такие люди, к которым сразу же, инстинктивно, чувствуешь искреннюю симпатию… Жалко было бы убивать. Хоть и запал он на Анжелу, сукин сын, ох, запал… Вид – будто у кота, облизывающегося на миску со сметаной.

Ладно, еще посмотрим!

– А будет ли по пути привал? – обратился я к нему. – Желательно, чтобы на берегу речки или пруда… Бедная панна так устала… ну, вы понимаете, пан ротмистр.

– Да, да, безусловно! – чуть запинаясь, отозвался он. – Пусть пан не волнуется, по дороге будут и речки, и ставки[6]. Сожалею, что женское платье панна может получить только в Лубнах… Больше взять негде: вся округа обез-людела, обыватели убежали под защиту князя. Можно, конечно, поискать в хатах, вдруг что оставили… но на здешний люд это не похоже. Наверняка все с собой прихватили, до последней нитки… Так что придется панне пока быть в татарской одежде, увы!

Анжела с видом смиренной великомученицы промычала что-то, воздев глаза к небу: мол, что поделать, Господь терпел и нам велел… А потом уставилась на ротмистра, вложив в свой взгляд самую горячую благодарность, смешанную со смущенной скованностью неопытной девицы.

Ротмистр, покраснев, отвернулся, пробормотав что-то невразумительное.

«Ах, стерва! – с раздраженным восхищением подумал я. – Актриса, блин!»

Тогда я, разумеется, не догадывался, что Подопригора-Пшекшивильский испытывал просто адские муки, чувствуя, как его любовь к Агнешке Краливской вытесняется внезапно вспыхнувшей страстью. Молодой поляк твердил себе, что это недостойно и не подобает рыцарю, что надо бороться с искушением, что хоть золотисто-медовые волосы московитянки чудо как красивы, но локоны панны Агнешки цвета воронова крыла не только не хуже, но и лучше… Все было тщетно. Особенно когда грешное воображение рисовало ему странную московитянку в тех самых крохотных кружевных панталончиках, которые сейчас покоились в кармане его кунтуша…

Это я узнал гораздо позже, так что не буду забегать вперед.

По дороге я пытался разговорить ротмистра, чтобы между делом получить информацию о князе. Но тот, видимо, все еще смущаясь соседством Анжелы (ехали-то мы по-прежнему на одной лошади, поскольку запасной в отряде не оказалось!), отвечал коротко и неохотно. Единственное, что удалось из него выжать: князь строг, но справедлив, сурово наказывает, но и щедро награждает, требует от своих людей многого, но и сам не прячется за чужие спины.

В общем, точь-в-точь как горбатый Ричард Глостер из «Черной стрелы»!

До Лубен мы добрались на следующее утро, проведя ночь по-походному, возле небольшой речушки, берега которой густо поросли кустарником и камышом. Я украдкой смотрел и слушал, как ротмистр отдает распоряжения, как расставляет часовых, и остался доволен: молодец! Хоть и молод и горяч, а неплохой командир. Свое дело знает. И подчиненные повинуются беспрекословно, даже грузный вахмистр по имени Балмута, годящийся ему в отцы… Это хорошо, ведь дисциплина – первое дело. А как раз с ней, если история не врет, у братьев-поляков был полный швах! И в результате распалось великое государство «от можа до можа».

Смеркалось, на небе проступила пока еще чуть видная полоска Млечного Пути. От котелка, подвешенного над костром, тянуло сытным ароматом, нагонявшим слюну. Я как-то вдруг почувствовал, что уже больше суток крошки во рту не было… Чего они там варят, интересно? А главное, достанется ли хоть что-то на нашу долю? Вообще-то должны поделиться (мы ведь не пленные), тем более с женщиной «из знатного московитского рода»!.. Да уж, сболтнул первое, что в голову пришло, теперь изволь выкручиваться… «Княжна Милославская!» Ладно, лишь бы перетянуть князя на свою сторону! А там придумаем что-нибудь правдоподобное…

Тихо ступая, ко мне подошел ротмистр, сел, по-татарски скрестив ноги, на расстеленную попону.

– Страшные времена настали, пан Анджей, – произнес он, не глядя на меня. Без всякого испуга, даже без горечи, просто констатируя очень неприятный факт. – Хлопы будто обезумели. Беженцы рассказывают такое, что волосы дыбом встают и сердце ледяной коркой покрывается! И раньше были смуты, конечно, но это просто что-то чудовищное. Неужто Господь вовсе лишил их разума?! Универсалы проклятого Хмеля – как горящая ветка, брошенная в стог сухой соломы, как мед, на который слетаются мухи да осы… Все занялось, все, понимаете?! За считаные дни…

– Проше пана ротмистра, а все потому, что слишком добры были к хлопам, цацкались с ними! – проворчал вполголоса Балмута, раскурив трубку. – Надо было чаще вешать да на кол сажать. И кнутов да палок не жалеть, вот! Быдло – оно и есть быдло. Пока чует крепкую хозяйскую руку – покорно, работяще. А чуть пожалеешь, дашь слабину, обленится да начнет куролесить! Жесткость нужна, панове!

– Истинно, истинно так! – дружным, хоть и нестройным, хором откликнулись уланы, сидевшие поблизости.

Я решил пока не вступать в споры, хотя многое мог бы сказать по поводу «жесткости». Насмотрелся, знаете ли! В том числе на ее результаты, которые очень часто оказывались совсем не такими, на какие рассчитывали.

– Да, страшные времена… – подтвердил я, кивнув ротмистру. Про себя отметил, что он чересчур демонстративно отворачивается от камышей, откуда доносился плеск воды, а щеки и уши его раскраснелись, причем явно не от жара костра… Эх, парень, парень!.. Не обижайся, но Анжелу я тебе просто так не уступлю. Самому нравится! Кстати, долго она там еще будет рыбу и головастиков распугивать?..

Словно в ответ на этот безмолвный вопрос плеск прекратился, и через некоторое время Анжела – все в той же татарской одежде, но чистенькая и повеселевшая – выбралась из зарослей. Поляки тут же засуетились, вскакивая и наперебой приглашая панну к огню, отведать скромного угощения. Только и слышалось: «Як бога кохам…», «Падам до нужек…» и многое другое. Даже немолодой вахмистр распушил хвост – куда там павлину!

«Не забудь – у тебя отнялся язык!» – мысленно воззвал я к Анжеле, видя, как загорелись у нее глаза и растянулся в довольной ласковой улыбке коралловый ротик. Понятно, любой женщине лестны знаки внимания, а уж когда она ощущает себя королевой на балу – тут можно напрочь позабыть про все наставления и осторожность…

Но она – умница – по-прежнему исполняла свою роль безукоризненно, словно задавшись целью высмеять все анекдоты про блондинок. И при этом буквально купаясь в мужском восторге и поклонении.

Пан ротмистр, смущенный и напряженный, старался лишний раз на нее не смотреть. Мне было его искренне жаль.

А еда, кстати, оказалась очень даже недурной… Тем более для такого неприхотливого человека, как я! Да и Анжела с аппетитом умяла ужин, не привередничала.

Вот с ночлегом вышло похуже… Понятно, не для меня – для нее! Хоть уланы постарались устроить «панну» как можно удобнее, но сложенная в несколько слоев попона – все же не мягкая постель. Она ворочалась полночи, тщетно пытаясь найти удобную позу и вполголоса постанывая от боли в затекших боках.