Хранительница - Лин Петрова

Я подползла поближе и села между ними, и обняла. И что сказать не знаю. А не нужно ничего говорить. Страшное горе их постигло. Все что я могла — это быть рядом. Время шло, а мы так и сидели. Постепенно всхлипы утихли.

— У вас родственники есть? Мы же не можем здесь оставаться.

— Да. У папки родственник дальний есть. Только я не знаю, где он живет — сказала Лина.

— Давайте так. Мне нужно найти старосту. Там на месте и определимся. Детей же в беде не бросят, правда? — дети кивнули.

— Вам одним опасно. А вместе веселее. Да и мне не скучно, а то хожу с животными разговариваю — чуть улыбнулась я.

— Ну что, вперед? Дорогу покажешь?

Мальчик с сомнением ответил:

— Не уверен. Здесь-то ходил, а дальше нам не разрешали.

— Куда-нибудь все равно выйдем. Главное на неприятности не нарваться. Так! Люди, звери — в путь

Хилый крутился рядом. Мелкий уже проснулся и лежал на животе, вытянув голову на лапы. Как щенок, ей богу.

— Мелкий, ты подрос, пробуй ходить. Во-первых, ты уже тяжелый. Во-вторых, посмотри на свои когти — исцарапаешь меня, а может и ранишь. Что тогда делать будем? Давай-ка постой на лапках — говорила, поднимая его за пузо.

Он стоял на качающихся лапках, потом сделал шаг, потом еще один и тихонько потопал. «Ну вот и хорошо» — радовалась я.

Мы шли неспешным шагом, прислушиваясь к звукам. А я шла и думала: «Отряд нищих и обездоленных разросся. Мне придется нести за всех ответственность, как единственной взрослой. Конечно, хорошо, что дети остались живы. И животные живы. Но как же давит груз ответственности». Я встряхнула головой. «И не выдумывай, пожалуйста. Испугалась она. Мама Ева за всех несла ответственность. Вот и я справлюсь. Страшно? Да. А детям ещё страшнее. Они вообще такой ужас пережили».

— А тебе зачем староста? — спросил Марк.

Ну и что теперь говорить? Я пришла к вам из другого мира? Или сошла с ума. А может, я сплю, и вы мне снитесь? Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Здесь аккуратно как-то нужно разговаривать.

— Если честно, сама толком не понимаю, что произошло. Была совершенно в другом месте, а оказалась здесь. Нужно разобраться. И домой — нахмурилась я.

Лина шла рядом, прислушиваясь к нашему разговору и увидев, как нахмурилось моё лицо, спросила:

— По маме скучаешь, да?

— Нет у меня мамы, да и папы тоже нет — детские головы повернулись ко мне.

— Я выросла в детском доме. Приобрела друзей самых лучших, я вам потом расскажу. Маму нам заменила потрясающая женщина, мы зовём ее мама Ева.

— Разве можно чужую тётю маму называть? — Лина потрясённо остановилась. Её растерянные глазки хлопали в недоумении. Девочка, только что потерявшая родителей, не могла представить, что можно постороннего человека звать этим родным и ласковым словом — мама.

— Можно, маленькая. Вот я вообще не помню своих родителей, но ведь маленьких детей должен кто-то любить, правда? И гладить по голове, когда ты плачешь, и плакать вместе с тобой. Держать за руку, когда ты заболеешь. И просто быть все время рядом, тогда чувствуешь, что ты не один на всем белом свете. И даже отругать, и отшлёпать, в конце концов — увидев удивленный взгляд детей, продолжила:

— Да, да, отшлепать. Ведь не просто так, значит волновалась. Могло случиться что-то ужасное. А если волновалась, значит, боялась тебя потерять. А когда боятся потерять — значит любят, да?

Дети кивнули головами, соглашаясь.

— Тебя шлепали? — спросил Марк.

Я, вспомнив, наши проделки, встряхнула головой и сказала с улыбкой: «Ух и попало один раз» — и протянула правую руку, показывая маленький шрам. Дети с любопытством разглядывали руку.

— Это откуда?

— Это мы в детстве братались. Ножиком режешь и прикладываешь к руке друга. Кровь как будто перемешивается и становишься братом и сестрой. Теперь у меня и брат и сестра есть — весело закончила я.

— Больно было? — спросил Марк заинтересованно, трогая шрам.

Я наклонилась к детям, сморщив нос: «Жопа горела» — потерев место горения. Все рассмеялись. Вот и хорошо, первый барьер в наших отношениях пройден.

А детям есть о чем подумать. Скоро они обретут новую семью. Сложится ли у них? Им предстоит думать и делать свои первые осознанные выводы.

В наших желудках начало урчать. Что-то нужно срочно придумать. Вдруг Хилый остановился, вытянул шею и шумно вдохнул. Потом рванул в кусты. Мы насторожились. Хилый выскочил, рявкнул, мотнул головой, как будто зовя за собой и опять умотал. Мы с осторожностью последовали за ним. До меня донёсся запах свежести, мокрой травы и земли.

Озеро. Ураааааа! Я схватила мелкого на руки, и мы рванули на берег. Вода было прозрачная и теплая. С наслаждением скинула свою обувь, погрузив уставшие ноги в воду. Срочно мыться. Хилый нырнул и вынырнул, отфыркиваясь.

— Марк, эту воду можно пить?

Он задумался и осмотрелся по сторонам:

— Один раз я здесь был. По-моему, на той стороне должен быть родник. Мы там пили.

— Значит идем туда и по дороге собираем дрова, ветки.

— Мелкий, да я тебя скоро и не подниму. Растешь не по дням, а по часам — ставя его на землю, сказала я.

Пока дети раздевались, достала спички и развела небольшой костерок. Нужно стирать вещи и сушить. Есть все равно нечего. Эх, сейчас пожарить бы что-нибудь да наесться до отвала. Я расплела волосы и с наслаждением помассировала корни волос, закрыв глаза от удовольствия. Хилый нырял возле берега, выныривая то тут, то там. Хорошо плавает. Я хмыкнула и копает, и ныряет. Тут Хилый подплыл к берегу и стал выбираться на него задом. «Что он делает?» — и открыла рот от удивления, смотря, как он упирался задними лапами, рывком перенося тяжесть тела на них. У него в пасти была большущая рыбина. Он вытащил её на берег и бросил возле моих ног.

— Это нам? Спаситель ты наш. Кормилец! — я так расчувствовалась, что бросилась к нему с единственной бабской целью- расцеловать. Он отскочил, подозрительно смотря на меня. Что это я, действительно. Дикая тварь из дикого леса, а я целоваться. Не собака, поди.

— Дети, живем — прокричала я, рассматривая рыбу. Здоровая голова с тремя глазами, на голове небольшой острый шип. Тело вытянутое, с черной крупной бугристой чешуёй. Глаза начали закрываться. Сначала тонкая пленка, затем ещё одна и ещё. Затем закрылось веко. Ух ты. А зачем у нее четыре века, спрашивается. Подбежали дети.