Герой Ымперии - Валерий Масляев

– Дорогой Читатель, – прошептал я, сцепив пальцы на рукояти зеркала, – если тебе сейчас теплее – тыкни лайк и закинь этот роман в библиотеку. Вдруг ночью опять отключат совесть по расписанию – будем читать при луне.

Тишина упала с дерева, как спелое яблоко. Люди выдохнули. И тут… раздался аплодисмент. Один. Медленный. Учительский.

На крыльце стоял Ж. Пт. Чатский и хлопал в ладони без улыбки.

– Неплохо. Очень неплохо. Зеркало – находка. Дом – крепок. Смех – рабочий. Но у меня для вас есть подарок, Герой, – сказал он и вытащил из внутреннего кармана конверт. – Повестка. Личная. Вежливая.

Я разорвал край. Внутри – график, чертежи, стрелки, аккуратные подписи. Заголовок: «Отчисление».

– Откуда? – спросил я сквозь зубы.

– Из Академии, – мягко ответил он. – Формулировка: «Систематическая склонность к самодеятельности, подрывающая доверие к расписанию». Вы свободны, Герой. Свободны делать добро без зачёта. И свободны проиграть там, где нужен документ.

– Кто подписал? – спросил Хранитель, напрягая ключи.

– Ректор, – сказал Ж. Пт. Чатский – И ещё кое-кто. Понимаете, – он опёрся на трость, – Ымперии нужны мосты, а вы любите скачки по кочкам. Это красиво. Но не системно.

– Системно у вас – туман, – сказал я. – А мы – видимость.

Он пожал плечами, как человек, который надел дождевик до того, как пошёл дождь.

– Ах да, – прибавил он как бы между прочим. – Ваша родовая аудитория «Ы» в Академии больше не числится как «временно закрытая». С сегодняшнего дня – «ликвидирована». Кафедра переносится в Фонд Невостребованного Наследия. Там уютно. Там никогда не мешают.

Слова ударили в дом так, будто сняли сущность фундамента. Я почувствовал, как в запястье дёрнулось – не больно, но пусто. Хранитель опёрся о стену. Дворецкий перекрестился по-офицерски – строго, как по уставу памяти.

– Не грустите, – утешил нас Ж. Пт. Чатский – Мы всё равно встретимся. На дуэли у ваших ворот уже сегодня назначен второй раунд: спор не о доме, спор – о фамилии.

Он кивнул на зеркало в моей руке:

– И о том, кому принадлежит первое «Ы».

– Герой, – тихо сказал Хранитель, – не отдавай.

– Не отдам, – сказал я.

– Прекрасно, – произнёс Дж. П. Чатский, – тогда до вечера.

Он повернулся – и шагнул в ближайшую маленькую розетку, оставленную Айфонием. Розетка всосала его, как воронка смысл: би-бип – и нет. Только на досках крыльца осталась скобка из пыли.

Я глянул на небо. Туман расползался, но не уходил – откатился за крышу и затаился, как обида, которая выучила этикет. В зеркале, на самом дне, шевельнулось что-то знакомое. Я пригляделся – и увидел букву… (тише про буквы! но нельзя не сказать) – силуэт, похожий на подпорку из двух кривых линий. Она совпадала с линиями улиц Смехограда. Как будто карта города сложена так, что в ней проступает начертание нашей первой буквы. Еле-еле, но – есть.

– Видишь? – прошептал я дворецкому.

– Вижу, – сказал он. – И это опасно. Потому что если первое «Ы» – не просто фамилия и не просто начало Ымперии, а каркас города… то те, кто решат переписать план, полезут прямо к нам под пол.

Я сжал зеркало, как сжимают рукопожатие, когда в нём – обещание. Из-за ворот донёсся свисток: посыльный Академии размахивал белым флагом, на котором каллиграфически было выведено: «К УТРУ – СДАТЬ ПРОПУСКА».

– Ну что, – сказал я, усмехаясь так, чтобы всё держалось. – К вечеру дуэль, к утру – отчисление, а между ними – ужин. Дорогой Читатель, выдохни со мной и кинь лайк: дорога дальше будет с ухабами и фанфарами.

Я шагнул к воротам, чтобы закрыть их на ночь, но снаружи уже скрипели телеги. На них сидели женщины с табличками «ДАЕШЬ РАВНОПРАВИЕ – ДАЕШЬ РАВНУЮ ДОЛЮ БОРЩА» и мужчины с плакатами «ДОСТАЛИ ВЫ ПРАВЫЕ И ЛЕВЫЕ – ХОЧЕМ ТИХО». А впереди всех с бубном, в шлеме из газет и с голосом, который командует погодой, шла она – следующая беда в очереди:

Феминора Равноправная уже входила в квартал, где мы не успели догасить прошлый пожар.

И у меня на зеркале мигнуло: «Обновление условий – требуется согласие».

Глава шестая. Феминора Равноправная и Междворовый Бунт

Феминора шла как явление погоды: не спеша, но так, что даже дождю приходилось поправлять причёску. На голове у неё блестел шлем из свежей прессы, на груди – нагрудник из лозунгов, на запястьях – браслеты из обязательных обсуждений. В свите – женщины с кастрюлями, мужчины с швейными иглами, дети с табличками «Дайте нам наконец-то детство по очереди». Над шествием кружили голуби-репортёры и одна сова-юрист, чтобы фиксировать нюансы.

– Ваша повестка дня? – спросил я максимально вежливо.

– Равновесие, – ответила Феминора, потрясая бубном, на котором были вышиты слова «ВСЕГДА» и «СРАЗУ». – Мы пришли поделить быт, власть и борщ. Если где-то кого-то обижают – мы обижаем в ответ симметрично. Это и есть честность.

– Борщ делим, – вмешался повар. – А власть лучше подавать порционно, чтобы не простояла.

– Хм, – сказала Феминора, сверяясь с бумажкой. – Пункт один: кухонное равенство. Кастрюлями по очереди, дегустация всеобщая, право на пересол – обоюдное.

– Согласен, – сказал я. – Но без фанатизма: пересол – лишь в рамках закона о терпкости.

Она кивнула, сделала пометку: «Коротконогов договороспособен. Подозрительно».

– Пункт два: кресельное равенство. На любых разговорах одинаковое число сидящих и встающих. Где сидят слишком долго – скамьи на пружинах.

– Отлично, – сказал дворецкий, уже примеряя на кресла пружины приличий.

– Пункт три, – продолжила Феминора и подняла выше бубен. – Равенство монологов. Любой, кто говорит, обязан слушать столько же. Нарушителей – на табурет с песочными часами. Песок пересыпался – меняемся местами.

– Поддерживаю, – сказал я. – Особенно для высоких чинов и низких страстей.

В колоннах, что стояли за воротами, шевельнулась публика. Перестрахновы осторожно аплодировали, оставляя возможность отозвать ладонь при первой же опасности. Приставы записывали «Соглашение № 1: бытовой паритет». Медведь Гаврила внимательно обнюхивал плакаты, стараясь не зацепить идеологию хвостом.

– А теперь главное, – сказала Феминора. – Равноправие в героизме. Не годится, чтобы весь сюжет достался одному Герою. Мы требуем Героев – поровну. Мужской героизм – во двор, женский – на крышу. Потом меняемся. У кого много героизма – делимся, у кого мало – берём в кредит у соседей.

– Не годится, – спокойно ответил я. – Герой у нас один – таков жанр. Но подвиги – делить не запрещается. Поймайте половину опасности – получите целую благодарность.

– Половина опасности – это рис, – фыркнула одна из плакатоносцев. – Сухо и липнет. Нам – перчинки!

– Сейчас приготовлю, – ответил ей повар и уже снимал со стеллажа чугунок «Осторожная страсть».

В этот