Герой Ымперии - Валерий Масляев

– Открываем? – спросил Хранитель, приподнимая крышку ящика «Планы».

– Открываем, – сказал я. – Только аккуратно: планы обижаются, когда их читают вслух.

И вот тут она сказала:

– Давайте я прочту. У меня голос для правильных обещаний.

Я обернулся. На пороге стояла она – будто появилась из примечания к жизненной важности. Высокая, очень собранная, с ямочкой на щеке, которая сама выбирала, когда выходить в свет. На ней был дорожный сюртук цвета рассудка, но рассудок на ней сидел кокетливо. В руках – записная книжка с характерным гербом: Перестрахновы!

– Её Высочество Полина Перестрахнова, – представил дворецкий, как человек, который уже три часа пытается вести себя спокойно. – Проезжала «просто мимо» – у наших ворот сейчас вся Ымперия так делает.

– И действительно, – сказала она и улыбнулась, будто извиняясь за то, что вошла и сразу понравилась. – У нас клановая делегация к вашей Феминоре, но там мужчины с кастрюлями и женщины с табуретами; я решила, что у вас в подвале будет тише. Кстати, с детства мечтала влезть в чужую тайну без разрешения.

– Разрешаю, – сказал я. – Но при одном условии: будете флиртовать не всерьёз, а в духе приличий.

– Я всегда флиртую прилично, – отозвалась она. – Просто приличия от этого краснеют.

Мы рассмеялись – невысоко, чтобы не беспокоить картошку. Полина шагнула к ящику «Планы на хорошие дни» и прочитала вслух:

– «План № 1. Встретить кого-то умного и слегка к нему привязаться».

– Это у кого было? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она. – Но вы на меня так не смотрите, будто я уже галочка.

– А вы на меня так не улыбайтесь, будто я конспект, – ответил я.

– Договорились: вы – не конспект, я – не галочка, – она подмигнула. – Будем устными источниками.

– Ой, – сказал Гаврила, – сладко.

Хранитель кашлянул (в подвале кашляют, чтобы не обижать стены):

– Герой, вот шкатульный зал. И помните: замки здесь открываются интонацией и честностью.

Зал сиял рядами шкатулок – больших и маленьких. На ближайшей – надпись «Не открывать пока смешно». На другой – «Открыть при девятистах одиннадцати обстоятельствах». На третьей – «Любовь. Вернуть на место после использования».

– Эту – потом, – сказала Полина и тронула пальцем крышку «Любви», будто проверяя температуру.

– Осторожно, – предупредил Хранитель. – Она обижалка: если открыли и не воспользовались – шипит.

– Значит, не будем обижать, – сказала она и улыбнулась мне так, что воздух вокруг нас затеплел как чай в фарфоре. – Давайте лучше эту.

Она указала на шкатулку, отличавшуюся от прочих: на крышке – озорной чайник, а под ним надпись, каллиграфически и зло: «Проклятие чайного сервиза».

– Оу, – сказал я. – Это по расписанию у нас в другой главе, но что поделать – сюжет любит свидания вслепую.

– Согласна, – Полина прикусила губу. – Открываем?

– Кто-нибудь в курсе, что за проклятие? – спросил дворецкий.

– Насколько помню, – задумчиво произнёс портрет Савватия из-за спины, – этот сервиз ревнует. Если две чашки смотрят на одного человека – начинают биться за внимание. А если кто-то влюблён – чай всегда разливается на того, кто делает вид, что «ой, всё, не надо».

– То есть нам сейчас обливаться или влюбляться? – уточнила Полина.

– Давайте оба, – предложил я. – Но по очереди: сначала обливаемся, потом сознаёмся.

Она рассмеялась, подняла крышку – и мы услышали, как внутри шуршат фарфоровые сплетни. На свет показался чайник – пузатый, белый, с росписью ягод и гордой ручкой. За ним – шесть чашек. На каждой – золотом название: «Интрига», «Сарказм», «Скромность», «Подмиг», «Неловкость» и «Да уже да».

– Какая вам? – спросила Полина.

– Мне «Неловкость», – сказал я. – Она честнее.

– Тогда мне – «Да уже да», – сказала она и посмотрела так, будто пуристы литературы должны выйти и подышать.

Мы сели за маленький столик, который сам подкатился, потому что не хотел пропускать важный разговор. Дворецкий поставил чайник и налил – аккуратно, но «Неловкость» всё равно выплеснула лишнее на край блюдца и виновато покраснела. «Да уже да» стояла спокойно, как человек, который выбрал взрослую половину пирожного.

– Скажите честно, – начала Полина, – вы этот ваш героизм собираетесь носить всё время?

– Иногда буду сдавать в гардероб, – ответил я. – Вечером – балы, утром – дела. А вы свою принцессность снимаете на ночь?

– Никогда, – улыбнулась она. – У нас в роду принцессность – это скелет. Снимаешь – падаешь.

Мы пили чай, и чашки ревновали тихо, с достоинством: «Подмиг» качалась, глядя то на меня, то на Полину; «Сарказм» сверкала, но терпела; «Интрига» подрагивала от ветра, которого не было. В какой-то момент чайник мурлыкнул – да-да, именно так – и выпустил пар в виде сердечка, которое врезалось в потолок и там осталось как смущение штукатурки.

– Поля, – сказал я, сам удивившись, что сократил расстояние, – вы приехали не только ради кастрюльной дипломатии, верно?

– Верно, – кивнула она. – Клан Перестрахнова издавна дружил с вами, пока мы не начали ссорится между собой. А ещё нам намекнули, что Ж. Пт. Чатский собирает в столице клуб людей, которые не смеются. Меня туда пригласили как «контрпример». Я подумала: надо посмотреть, кого он собирает. А по дороге – зайти к вам. Проверить, как вы держитесь. И… – она опустила взгляд, – понять, это вообще мой роман или я здесь – ведущая антрактов.

– У нас антрактов не бывает, – сказал я. – Только сцены, где мы смеёмся и целуемся. Иногда сразу обе.

– Смелое обещание, – сказала она. – Но кто будет целоваться? Вы – человек занятой. Драмы, дуэли, сервизы.

– У меня календарь свободен в графе «серьёзно понравиться одной девушке». Можете занять слот.

– С девяти до вечности? – уточнила она.

– С девяти до когда перестанем делать вид, что не хотим.

Мы замолчали, потому что тишина иногда говорит лучше. «Неловкость» перестала лить через край. «Да уже да» уставилась на меня с таким видом, будто собирается поставить лайк и добавить наш разговор в библиотеку.

– Дорогой Читатель, – я вновь прибегнул к безотказной уловке, – если ты сейчас невольно улыбнулся, не мучай себя: тыкни лайк и кинь нас в библиотеку. На всякий случай – вдруг целоваться будет опаснее, чем драться?

– Герой, – позвал нас Хранитель от дальней стены, – пора к главной шкатулке. Та, что «Открыть при девятистах одиннадцати обстоятельствах». У нас как раз одно – вы.

Мы подошли. На крышке – резьба: город, изломанный словно кардиограмма смешного дня. В углу – крохотный слепок той самой подпорки, что я видел на карте Смехограда, в глубине зеркала. Шкатулка была тёплой, как предмет, который ждали.

– Открываем вместе? – спросила Полина.

– Конечно, – сказал я. – По очереди, но одновременно.

– Это как?

– Сначала вы, потом я – в одном и том же мгновении.

– Люблю абсурд