Делец - Дмитрий Шимохин

Я многозначительно посмотрел на нее.

Тишина в столовой стала почти осязаемой. Феофилактович обмяк в кресле, окончательно раздавленный цинизмом этой многоходовки.

Анна Францевна смотрела на меня не отрываясь. Изящным, бесконечно властным движением она взяла с подноса хрустальную пробку и медленно, с сухим стуком закрыла бутылку с остатками вина. Точка. Сделка века состоялась.

— Святой, значит… — Ее голос дрогнул от сдерживаемого, мстительного восторга. — Общество будет рыдать над утренним кофе. Они сами придут просить у меня прощения.

Анна Францевна тяжело дышала. Идея беспощадной газетной войны разожгла в ее груди пламя, но я понимал, что этого мало. Газеты — оружие обоюдоострое. И приюту не помешает еще одна, так сказать, крыша. Ведь не стоит класть яйца в одну корзину.

— Газеты — это лишь шум и пыль, матушка. Едкая, но пыль, — произнес я, аккуратно отодвигая пустую хрустальную вазу в сторону. — У меня в рукаве есть кое-что посерьезнее.

Она приподняла выщипанную бровь, заинтригованная этой резкой переменой тона.

— Я договорился с одним монахом из Александро-Невской лавры. — Я сделал паузу, позволяя весу этих слов тяжело осесть в полумраке столовой. — Нас выслушают иерархи Церкви.

За моей спиной Владимир Феофилактович громко, сдавленно икнул.

— Церковь? — недоверчиво переспросила Анна Францевна.

— Именно. Мы преподнесем им идеальную историю истинного христианского подвига. — Я непреклонно перехватил ее взгляд. — Когда святые отцы узнают, что весь этот напыщенный светский Петербург отвернулся от страждущих, а вы, преданная и оболганная, все равно отдавали последнее ради спасения детей… Они не останутся в стороне. А против Церкви ни генерал Зарубин, ни графини с лорнетами даже пискнуть не посмеют. Вы получите защиту, и приют тоже.

Она замерла. Я видел, как в ее глазах, еще час назад мутных от похмельного отчаяния, разгорается настоящий пожар. Осознание абсолютного, триумфального реванша накрыло ее с головой.

— Степан! — звонко, с забытой барской властностью крикнула она. — Чернильницу и бумагу! Живо!

Лакей материализовался мгновенно. Анна Францевна придвинула к себе чистый лист. Сухой, хищный скрип стального перышка прозвучал в тишине столовой, как пистолетный выстрел. Она размашисто расписалась, припечатала лист ладонью и сдвинула в сторону опешившего учителя.

— Поздравляю, Владимир Феофилактович. Отныне вы — полноправный и единственный директор приюта.

Учитель судорожно сглотнул, прижимая бумагу к груди, как величайшую святыню.

— Остальное, — попечительница отбросила перо и откинулась в кресле, — доверенность на вашего стряпчего, Марка Давидовича, и заявление в сыскную полицию о том, что мерзавец Мирон выкрал печать и векселя, мы оформим завтра. Прямо у него в конторе. Вы, директор, будете меня сопровождать. Поедете в моем экипаже.

Она перевела тяжелый, изучающий взгляд на меня.

— И ты поедешь с нами, бесенок. Хочу, чтобы ты был рядом.

Я почтительно, но твердо покачал головой:

— Никак нельзя, Анна Францевна.

Ее брови взлетели вверх. Ей давно никто не отказывал.

— Это еще почему?

— Кому-то надо быть в приюте. — Я беспечно пожал плечами. — Ребят надо в узде держать, а то разнесут все от радости. Я там нужнее, пока Владимир Феофилактович будет с вами.

Анна Францевна замолчала. Она смотрела на меня долго, не мигая, словно впервые видела перед собой не грязного беспризорника, а драгоценный, невероятно редкий алмаз. Тонкие пальцы задумчиво постукивали по дубовой столешнице.

— А знаешь, Арсений… — медленно, совершенно серьезно произнесла она. — Не взять ли мне тебя в личные воспитанники?

Учитель за моей спиной перестал дышать.

— Выправлю тебе документы, — рассуждала тайная советница вслух, загораясь этой идеей. — Отдам в Кадетский корпус. Или в Пажеский… С такой хваткой ты через десять лет полковником станешь, а там и генералом. Горы свернешь.

Глава 6

Глава 6

Владимир Феофилактович сидел бледный от переизбытка чувств. Он то и дело порывался перекреститься, глядя на меня, вытянувшего счастливый билет из самой бездны.

Я медленно поднялся. Сделал глубокий, почтительный поклон, прижав руку к груди.

— Благодарю, матушка… — Голос мой дрогнул от волнения. — Это честь, о которой и мечтать грешно. Мундир, паркеты, карьера…

Я замолчал. Улыбка медленно сползла с моего лица, сменившись странной, болезненной гримасой. Сделал шаг назад, словно испугавшись, и посмотрел на свои огрубевшие, сбитые в кровь костяшки пальцев.

— Не погубите, Анна Францевна! — вдруг выдохнул я, и в этом возгласе было столько непритворной жути, что Владимир Феофилактович вздрогнул. — Ох, не погубите!

— Что ты такое говоришь? — Анна замерла, недоуменно вскинув брови. — Я даю тебе все!

Я поднял на нее глаза. В них больше не было преданности — только горькая правда.

— Там ведь белая кость, матушка. Графские да княжеские сынки, — заговорил я стал сиплым, тяжелым голосом. — А я кто? Дворняжка сиволапая. Приемыш из богадельни. Вы думаете, они меня за равного примут, если я в красивый мундир обряжусь? Да они меня за версту по запаху учуют. Учуют, что я не их крови.

Я криво, по-волчьи усмехнулся.

— Они же меня со свету сживать начнут. Шпынять, задирать, портянки свои вонючие стирать заставлять. И ладно бы я… Я-то привычный. Но ведь я не стерплю, матушка. У меня нутро не по чину гордое. Так и учителя будут отворачиваться, на их сторону вставать. Пороть. А порку я страсть как не люблю. Пока они будут учить французские глаголы, я стану смотреть им в кадыки и прикидывать, как хребет сломать. Я ведь уличный, по-другому не умею.

Лицо Анны Францевны окаменело. Она явно представила себе последствия.

— Вообразите утренние газеты, — ударил я в самое больное место. — «Воспитанник тайной советницы, кадет такой-то, поломал сокурсника и учителя». Опять скандал. Опять грязь на ваше имя, которое мы только-только отмыть собрались. Я же на вашу репутацию такое пятно посажу, что вовек не отмоетесь. Не надо мне туда, рано.

Я подошел ближе, почти до границы приличия, и с громким шмыганьем, чисто по-пацански размашисто вытер нос рукавом.

Владимир Феофилактович зажмурился, едва не рухнув в обморок от такого свинства. Анна Францевна замерла на полуслове. Вся ее светская благодать мигом испарилась, сменившись ледяным, брезгливым укором.

Я снова шмыгнул носом, закрепляя эффект, и развел руками:

— И потом… прежде чем к графским сынкам соваться, мне бы хоть подучиться малость. Манерам вашим благородным, политесу там всякому… По-французски, опять же, парлекать. А то нарядите вы меня с иголочки, привезете в свет, а я