Старатель - Тим Волков

Мысль о лошади казалась фантастической, но он был прав. Это был уже не старательский промысел, а маленькое предприятие.

— Верно, — согласился я, чувствуя, как азарт от найденного золота сменяется деловой хваткой. — Значит, так. Завтра на рассвете — назад. В Благовещенск. Сдадим это, — я кивнул на золото, — скупщику. На вырученные деньги закупим все, что перечислили. Все до последнего гвоздя. И возвращаемся сюда. Быстро, пока кто не нашел нашу протоку.

Ваня насторожился.

— А если скупщик обманет? Цену сломит? Или в управлении прознают, что мы без вида на землю золото ищем? Обыщут, отберут…

— Вид на землю? — задумчиво произнес я.

Эвенк был прав — просто так мыть золото опасно. За такое и пулю можно получить. Нужно все оформить как следует. И как можно скорее.

— В городе этим и займемся, — сказал я. — Золото Амура будет нашим!

Решение было принято.

— Ладно, любоваться будем потом, — сказал я, с трудом отрывая взгляд от сияющей кучки. — Сейчас бы поесть.

Голод и в самом деле появился. Только какой? Обычный? Или голод, вызываемый золотой лихорадкой?

* * *

Вечерело. Кондратий вновь сходил на охоту, принес грибов и ягод. Сытная, почти животная усталость накрыла меня с головой, как теплая волна. После скудной похлебки и нескольких глотков душистого чая тело отказалось повиноваться, требуя одного — забыться. Последнее, что я видел перед тем, как провалиться в черную, липкую пустоту, — это затухающие угли костра и неподвижные, черные силуэты моих спутников, уже спящих мертвецким сном.

Мне снился странный, прерывистый сон. Я снова бежал от тигра, но ноги были ватными, а лес вокруг — беззвучным. И сквозь этот сон я чувствовал на себе тяжелый, пристальный взгляд. Не один. Не два. Много.

Я застонал во сне, пытаясь заставить себя проснуться, но тело было парализовано глухой, уставшей немощью. Веки казались свинцовыми.

«Это сон, — промелькнула обрывчатая мысль, тонущая в пучине усталости. — Просто кошмар. Нагнал страху за день… Тигр… Еще сом этот… эвенк, гад… понарассказывал всякого…»

Но ощущение не проходило. Оно стало почти осязаемым, давящим. Я заставил себя приоткрыть глаза. Всего на секунду. Чтобы доказать себе, что никого нет.

Вокруг кромешная тьма. Густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь тусклым багровым отсветом дремлющих углей. И тишина, звенящая в ушах после дневного гула реки.

И в этой тьме, прямо напротив меня, за потухшим костром, стояли они.

Призраки.

Четыре пары глаз.

Молчаливое наблюдение. И любопытство, смешанное с осторожностью.

Я замер, не в силах пошевелиться, не веря собственным глазам. Галлюцинация? Усталость? Или все же сон? Я попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, но воздух не шел в легкие. Невольно вспомнились рассказы эвенка про духов леса.

Силуэтов я не видел — только эти четыре пары немигающих, неподвижных глаз, висящих в темноте. Они смотрели на меня. На Ваню. На Горбуна. На наш жалкий лагерь.

Прошла вечность. Или всего лишь мгновение.

Потом, без единого звука, не шелохнувшись, одна пара глаз медленно растворилась в темноте. Исчезла. Словно ее и не было.

За ней — вторая.

Я смотрел, завороженный, все еще надеясь, что это мираж, что я сплю.

Третья пара.

И последняя, четвертая, пропала, словно и не было.

Тьма сомкнулась. Ни шороха, ни щелчка. Только треск угля, далекий крик ночной птицы и бешеный стук моего сердца, которое, кажется, вот-вот вырвется из груди.

Я лежал, уставившись в то место, где только что были глаза, и не мог понять: привиделось мне это? Или было взаправду?

Глава IV

Утро было прохладным и туманным. Серая пелена стелилась по реке, скрывая противоположный берег и приглушая все звуки. Но в моей голове напротив, все было с той самой, обретенной накануне, кристальной ясностью. Туман сомнений и метаний рассеялся. Осталась только холодная твердая уверенность что делать дальше.

Мы сидели у тлеющего костра, доедая остатки вчерашней похлебки. Я посмотрел на своих спутников — угрюмого Ваньку и молчаливого, как скала, Горбуна.

— А вы… ночью ничего не видели? Не слышали? — осторожно спросил я.

Ваня поднял на меня испытующий взгляд, потом ткнул головой в сторону Горбуна:

— Я — как убитый спал. Абаахи, наверное, стражу держал. Он не спит, кажись, никогда.

Горбун, не отрываясь от своего занятия, медленно покачал головой.

— Ничего не слышал — тоже спал.

Я помолчал, глотая горький чай из жестяной кружки.

— А вот я… — начал я нерешительно, все ещё сомневаясь говорить или нет, — видел кое-что. Глаза. В лесу. Четыре пары. Светились.

Ваня замер с поленом в руке. Его лицо сразу стало серьезным.

— Какие глаза? Как угли? Красные?

— Нет, — покачал я головой. — Бледные. Мутно-белые. Как у слепого человека. Или… как у большой рыбы. А может и обычные — ночью сложно понять. Еще и в дреме был — сложно что-то разглядеть.

Эвенк тяжело вздохнул, отложил полено и со знанием дела ответил:

— Онки. Духи леса. Или мунгны. Духи воды. Они являются, когда чужой на их землю приходит. Смотрят, решают.

— Решают — что? — не удержался я, хотя уже жалел, что начал этот разговор.

— Жить тебе или нет, — без всякой дрожи в голосе, просто как о факте, сказал Ваня. — Если понравился — уйдут. Если нет… Ну, бывает, люди теряются. Или с ума сходят. Или к реке подходят и тонут сами. Это духи так решили.

Я с раздражением махнул рукой, отгоняя и его слова, и собственный ночной страх.

— Да ну тебя! Опять начинаешь? Ночью в лесу кто угодно может привидеться! Сова, например. Или просто луна так на влажные камни легла. Духи… — я фыркнул. — Хватит уже с меня этих сказок.

Ваня пожал плечами, снова принявшись за костер.

Горбун поднял на меня свои невидящие, уставшие глаза.

— Тигр — желтым светится, глаза у него. Или зеленым. Как трава. А белые… — он хмыкнул коротко и сухо. — Белых я не видел. И слава богу.

Его слова, такие же сухие и практичные, подействовали на меня сильнее, чем все мистические рассказы Вани. Если даже этот циничный каторжанин, видевший все круги