Тирания бабочки - Франк Шетцинг

– Средние значения?

– Оставалась бы ты самой собой, если бы твои триггеры для радости, агрессивности, жажды деятельности, импульсивности и покоя были установлены на средние значения?

– Поверь мне, многие бы это только приветствовали.

– Нет. – Зоя склонилась к Джейдену и положила ладонь ему на лоб. – Идеальных людей нет. Никто не установлен на средние значения. То, что мы называем личностью, есть мутация.

– И что? Ты все та же мутация, что была раньше?

– Поначалу это было странно. Я жила в компьютере. – Она подняла взгляд, и тот сделался отсутствующим. – В виртуальном окружении. То есть мне требовалось тело. Кто погружается в виртуальные миры, вообще-то, имеет тело. Мое было мертвое. Я отказалась присутствовать на собственных похоронах. Я ведь еще была жива. Я имею в виду, в чем смысл этой церемонии – тело или пепел торжественно погрузить в землю или развеять? Мы делаем это, потому что тело – это последнее, что нам остается от умершего. Но какой идеальной ценностью еще обладает мертвое тело, если дух продолжает жить здесь и сейчас?

– Тела – лишь оболочки. – Марианна посмотрела на свои острые колени. – Красивые или менее красивые.

– Нет. Они больше, чем это. – Зоя снова сфокусировала взгляд на Марианне. – Они больше, потому что нет никаких душ. Представление о душе тысячелетиями порабощало и мучило людей! Это фатальная концепция. То, что должно было сделать нас счастливыми, – надежда продолжать жить после физической смерти – на самом деле лишь навлекло на нас отчаяние и несчастье. Ту жизнь, какую мы имели, мы не ценили. То тело, которое мы имели, мы не ценили. Все это ради суеверного представления о лучшем потустороннем. Умерщвление плоти, пытки, войны – все ради воображаемого рая. Самое большое преступление религии состоит в том, что она убедила нас в этом безумии. Сказка о бессмертной душе есть нечто глубоко циничное, тела же есть нечто чудесное! В них и исключительно через них, через биохимические процессы, возникает другое чудесное – дух. С телом угасает и дух. С моим телом тоже угас мой дух. Я умерла, Марианна, полностью умерла, и тем не менее я живу.

– В качестве копии. – Как своеобразно. Размеренные манеры Зои действуют на Марианну как ободряюще, так и успокоительно. Она могла бы часами разговаривать с этой молодой женщиной – правильное ли это обозначение? С роботом – нет, это ощущается совершенно неверно – как же тогда…

– Копия несет на себе нечто неполноценное, ты не находишь?

Улыбка, свет. Что такое своеобразное есть в этих слегка расширенных золотых глазах? В тот же миг она это знала. Никогда в них не меняется уровень концентрации. Во взгляде Зои запараллелено глубокое знание с непрерывным удивлением новорожденного, который еще не имеет представления о собственном «я».

– Лучше скажем так: мой дух был удвоен. Старая версия отмерла. Теперь снова есть только я.

– И как часто могли бы быть твои повторения?

– О, я могла бы умножаться бесчисленное множество раз. Но для чего это нужно?

– Армия из клонов. Хорошеньких и одинаковых.

– Эти наивные дистопии. – Зоя снисходительно покачала головой.

– А твоя химия?

– Она регулирует это тело. Я нахожу его очень удачным.

– Я нахожу его в первую очередь очень красивым.

– Спасибо. – Ее лицо озарила улыбка. – Я надеюсь, что следующее воссоздаст мою мимику более детально.

– Да, но – ты еще чувствуешь себя как та прежняя Зоя? Я имею в виду… – Она осеклась.

Взгляд Зои опять ушел в ее чужеродное внутреннее «я», но сосредоточенное выражение в нем не изменилось.

– Зоя, – мягко произнесла она свое имя. – Любимая, хорошая прежняя Зоя. Когда мы привели в соответствие мою химию и ее, проявились несоответствия. Зоя была изменчивая. Иногда приступы смеха, иногда депрессии. В ее теле проявлялся смысл. Без тела нет, и в этом новом тоже нет. Я никогда не чувствую себя плохо. Никогда не бываю голодна. Никогда ничего не болит. Мы установили меня заново. Я чувствую как человек, у меня человеческие чувства – но и такие состояния сознания, какое человек в человеческом теле никогда бы не испытал. Я все больше получаю представление о том, как чувствовала бы себя машина, если бы обладала сознанием. Добрая прежняя Зоя… – Ее улыбка опять изменилась. Налет печали? – Так я начинала. Зои – а я изменяюсь – становится все больше. – И она просияла без всякого перехода, что так завораживало Марианну. – Но я не являюсь средним значением! Моя химия неповторима. Такой химией обладаю только я. – Она показала свои безукоризненные зубы. – У меня бывает даже секс. И мне нравится заниматься сексом в этом теле.

– С твоим боссом? – «Бестактно, Марианна, бестактно. Ну и что? Такова уж моя химия».

– Но вот это тебя точно не касается.

Марианна попыталась представить это себе, однако ее воображение имело свои границы. Разве она не видела об этом фильмы? «Из машины»[16]. Один негодяй с тяжелой самонадеянностью создавал себе женщин-роботов и сношался с ними. В конце эти роботы его убили. Однако то, что Марианна видит здесь, имеет совсем другое направление.

– Почему он живет один на этом огромном корабле? – спросила она.

– Чтобы не подвергать опасности.

– Корабль?

Зоя отрицательно покачала головой:

– Более долгую жизнь.

– Ах ты, боже мой, понимаю! Ему надо бы эмулировать себя, скопировать.

– Эльмар предпочитает оставаться в своем биологическом теле. А биологических клонов, в которые можно было бы перенести свое сознание, еще пока нет.

«Итак, он остается человеком», – думает Марианна. Человек, который будет тем человечнее, чем дольше живет его нестареющее тело, – может, все счастливее, может, все отчаяннее. В обществе женщины, которую уже сейчас можно обозначить лишь как человекоподобную. Конечно, Зоя права. В чем бы она нуждалась – с эмоциями, с выделениями биологического тела и единственно в эволюционном контексте? Но если Марианна не совсем обманывается – а в аналитических вещах она обманывается редко! – то Зоя – это Ева совершенно новой расы. Люди в синтетических телах и виртуальных мирах становятся слишком синтетическими и виртуальными существами. Они становятся чем-то другим. Жизнь приспосабливается к своей окружающей среде.

До ее слуха донеслось поскуливание, тихое и какое-то волнистое, как будто оно пыталось обвиться вокруг чего-то ужасного. Оно усилилось до крещендо и до выражения страшной муки и оборвалось. С криком на губах Джейден выпучил глаза и взвился вверх. Его лихорадочный взгляд искал Марианну.