Оникромос - Павел Матушек

частицу прежнего, забытого себя – того, кто жил теми событиями, тем временем, до остатка переваренным моим телом и многократно неумело воспроизведенным обманчивой машиной памяти. Дело в том, что у меня нет ни желания, ни повода. Я не собираюсь смотреть против течения времени. Мне все равно, кем я когда-то был, чем занимался, кого и что оставил. Меня не интересует, есть ли в этом прошлом какая-нибудь тоскующая, заплаканная женщина, ожидающая весточки, что я жив, что у меня всё хорошо, что я вернусь, преодолев бесчисленные препятствия, потому что я всё еще ее люблю; или же есть там дети, которые терпеливо прижимают носы к холодному стеклу и с надеждой высматривают своего отца, который исчез, как фокусник во время представления на день рождения, но в отличие от него не вылез потом из шкафа, но, вероятно, потерялся где-то на задворках иллюзии, между тонкими стенками реквизита. Даже если они действительно существуют, если они и правда ждут и высматривают, я никогда не появлюсь на улице, где стоит их дом. Я никогда не постучусь в их дверь. Потому что это больше не мой дом, и это больше не моя дверь. Это даже больше не мой мир. Независимо от того, с кем я был когда-то связан, и насколько сильны были узы; независимо от того, что формировало мою жизнь, после прибытия в Мокудад всё, что я испытал ранее, поблекло, как старый цирковой плакат, пожелтело и стало нечитаемым, выцвело под солнцем и смылось дождем.

Но я не сразу понял это.

Когда теперь я отправляюсь мыслями в прошлое, то никогда не добираюсь дальше того момента, когда проснулся в поезде прямо перед резким поворотом, за которым весь состав, состоящий из старого локомотива и двух одиноких вагонов, въехал в туннель. Затрясло, и я открыл глаза, поднял голову и увидел потрясающе красивый закат, отраженно мерцающий золотом в мягких тихоокеанских волнах. Мгновение спустя, ослепленный этим сиянием, этими золотыми переливами, въевшимися под веки прищуренных глаз, я провалился в темноту туннеля. Однако я все еще видел это золотое мерцание, проникшее вглубь моего черепа и неохотно терявшее силу. И всё же оно исчезало темнеющим медным свечением, как будто и не гасло, но остывало и перетекало в более глубокие слои моего тела, чтобы, наконец, оставить меня один на один с тьмой. Поезд словно ждал этого, потому что, когда внутри меня наступила темнота, раздался металлический стон тормозов, и состав остановился. Он все еще находился в туннеле. Какое-то время я просто сидел и слушал. Мне казалось, что я слышу удаляющиеся шаги и далекий шум океана, хотя вполне могло показаться, что в такой глубокой тишине, окружившей меня, настоящие звуки ничем не отличались от тех, которые были всего лишь плодом воображения.

Я медленно приближался к темноте и начинал понимать, что мрак, залегающий в тоннеле, не такой густой, как мне казалось вначале. Откуда-то просачивался тусклый бледный свет, который мягко очерчивал края окон, деревянных лавок и дверей. Я встал, схватил чемодан и прошел во второй вагон, точнее, в первый, потому что именно он был прицеплен прямо к локомотиву. Я надеялся найти в нем других пассажиров, которые, как и я, застряли в этом странном месте, но в отличие от меня знают, почему мы стоим и когда мы двинемся дальше. Там никого не оказалось. Мне это не понравилось. Дело не в том, что я боялся. Да, обстоятельства были довольно своеобразными, но не вызывали страха. Это было другое чувство. Это было похоже на яростное раздражение, которое охватывает нас, когда мы уже давно планируем посвятить себя чему-то очень важному для нас, и мы рады, что наконец наступает день, когда можем полностью отдаться этому, а между тем именно тогда, без предупреждения, нас посещает старый друг, и внезапно нам приходится менять планы. Я испытал нечто в этом роде, и мне стало интересно, куда делись пассажиры, которые сидели на своих местах, когда поезд покидал город Сирапик. Помню, примерно тогда я начинал проигрывать неравный бой с усталостью, и меня одолевала дремота. Когда я закрывал глаза, пассажиров было не менее пятнадцати. Что с ними случилось? Не испарились же они!

Я осмотрел тонущие в глубоком полумраке вагоны и решил выйти наружу. Надеялся, что, может, хотя бы машинист окажется там, где должен быть. Я открыл узкую раздвижную дверь, спустился по крутой лестнице и двинулся к локомотиву. Толстый гравий хрустел под подошвами сапог. В туннеле пахло дымом. Грузное и закопченное тело мощной машины блестело маслянистыми брызгами, дышало сжатым паром и источало тепло, но в кабине тоже никого не было. Меня охватил такой порыв, что если бы я умел управлять локомотивом, я бы сел в него без колебаний. Я бы подал уголь в котел, потянул бы за нужные рычаги и поехал дальше, не считаясь ни с кем и ни с чем. Но я понятия не имел, как это делается, поэтому подавил в себе бессильную ярость, закусил губу и, не найдя лучшей идеи, решил, что просто пойду вперед и поищу машиниста. Честно говоря, мне даже в голову не пришло вернуться в вагон. Что-то неуловимое все время подталкивало к действию.

Обойдя локомотив, я увидел, что тоннель проходит прямо еще метров двадцать, а потом плавной дугой сворачивает влево. С того места, где я находился, был виден его овальный выход, через который лился яркий свет. В конце тоннеля также заканчивались рельсы. Там стоял огромный тупиковый упор, сложенный из изогнутых рельсов, толстых балок, выкрашенных в черный цвет, и чугунных отбойников. Упор казался гораздо больше, чем требовалось, как будто его поставили не только для того, чтобы тепловоз вместе с вагонами не сошел с рельсов, но и для того, чтобы отпугнуть незваных гостей. Казалось, в этой мертвой конструкции что-то таилось, и это что-то бросится на меня, едва я отвернусь. Я объяснял себе, что это всего лишь иллюзия, но все же приближался к ней со смешанными чувствами. Я вошел в яркий свет, бьющий из выхода тоннеля, наклонил голову, прикрыл прищуренные глаза ладонью и, глупо пялясь на балки, рельсы и отбойники, обогнул эту чертову штуку. Я не сводил с нее глаз, потому вскоре мне даже пришлось идти задом, и только когда я удалился от железнодорожного упора на несколько метров, я осмелился взглянуть в другую сторону.

Я отвернулся от полумрака тоннеля и застрявшего в нем поезда. Отвернулся от упора и страха, который тот вызывал во мне. Посмотрел на свет. Для