Времени нет - Рустем Халил

— Не верю, — возразил я.

— Я же сказал: это произойдет однажды.

Голос Саатчи уже не дрожал. Мне казалось, он принял будущее наказание, взорвал эту атомную бомбу в себе и, осознав, что его ждет, выдохнул страх.

Плащи синхронно забрали руки из-за спины. Они устали ждать и были готовы действовать, если Саатчи откажется уходить сам.

— Ну что ж… Иногда, глядя на часы, не думай о времени, — сказал Саатчи.

Он швырнул бокал о пол и под аккомпанемент разбитого стекла побежал, но не к фигурам в масках, а от них.

Ни я, ни плащи сразу не поняли, что произошло. Саатчи вскочил на парапет, и тень его при свете прибывающей Луны вытянулась на крыше гигантом.

Саатчи повернулся к нам лицом. Но взгляд его был обращен не на нас, а за горизонт, будто он выглядел там что-то, известное только ему, или общался молча с кем-то, кого мы не знали, а может, и с самим собой.

Плащи бросились к джину. Один споткнулся о шезлонг и налетел на другого. Зазвенела бутылка с вином.

Саатчи засмеялся, как старик, услышавший первую шутку от своей внучки.

А потом он прижал руку к груди и сделал шаг назад.

5.19

Когда-то много столетий назад — было ли это только в начале недели? — я встретил джина. Он предложил мне сделку, очень выгодную на взгляд. Но в том и беда с джиннами, что иногда сделка с ними может действительно оказаться выгодной. Ведь никто не выиграл от нее больше меня.

Как-то Саатчи сказал мне в сердцах: результатом твоих поступков будет смерть того, кто ее совсем не заслуживает. Это пророчество висело на мне заклятием, я примерил его ко многим и не догадывался, что целюсь не туда. Что в порыве оправданного гнева Саатчи говорит о самом себе.

Результатом моих поступков сказал Саатчи. Чем были эти слова? Укоризной или снисхождением? Хотел ли он сказать, что это я проявил слабость, что где-то на дорожке последних дней я вернул не туда, что я мог уберечь его и не уберег? Было ли это подарком Саатчи, который я должен развернуть впоследствии, сомневаясь в безумии? Если его смерть была результатом моих поступков, то все, что я сделал после встречи с ним, тоже было этим результатом. Итак, не я был пешкой, которая бьет королеву на его шахматной доске, а все мы были фигурами бесконечной и не всегда осмысленной партии по имени Провидение. Саатчи ушел, оставив мне загадку, которую мне не разгадать до кончины. Я буду давать себе ответы на нее в мгновение сомнения и в момент умиротворения — и они всегда будут разными.

Когда-то я решился на самопожертвование. Я так думал, потому что считал, что приложив пистолет к виску, отрекаюсь от будущего, чтобы спасти себя же — от той боли, которую не смогу выдержать. В следующий раз я считал, что, отдавая лекарство другому, спасаю себя от мучений совести. Когда я решился на жертву снова, это уже казалось покупкой в черную пятницу: десятки спасенных жизней по стоимости одного оставленного мне дня. И наконец, на крыше, когда я лишил себя изо всех сил бежать за лекарством в палку, мне казалось, что я жертвую собой в последний раз. А должен ли я это делать? Я не думал об этом.

Я столько раз решался положить на алтарь себя, что, в конце концов, это стремление потеряло цену.

И теперь, перепрыгивая со ступени на ступеньку в бесконечной излучине пожарной лестницы, я думал о жертве Саатчи. О том, что если у него и был тщательно продуманный план изменить мир, он мог бы осуществить его еще вчера вечером — достаточно было просто наблюдать за тем, как я включаю взрывное устройство. Соглашение завершилось бы досрочно, страна спаслась бы от тирана, а Саатчи от моего желания это соглашение обжаловать. Его ждало бы не новое заключение в комнате с часовым потолком, а возвращение в мир контрактов и соблазнов. Он мог бы снова чувствовать эту жизнь по вкусу, приплясывать под фонарями и ужинать лучшими в окраине сандвичами на крыше под звездным небом. Все, что он сделал дальше, имело только одну цель — спасти меня самого, мою жизнь, а если повезет — и мою душу.

Я трижды обежал здание «Трех китов»: впервые — со скрытым ужасом, второй раз — со страхом, а в третий раз — с унынием. Я поднялся на балконы третьего этажа, чтобы осмотреть все сверху, и окончательно убедился: тела Саатчи нигде нет.

И это вторая загадка, которую он оставил.

Фигуры в масках, не обнаружив у подножия небоскреба назначенного им заключенного, остановились посоветоваться в тени здания — они удивлялись не меньше меня. Когда я вернулся, сделав очередной круг, их уже не было.

Все мои чувства притупились. Я оказался желтком в невидимом яйце, за скорлупой которого бился пульс ночного города, но его ритмы не проникали в меня. Я поднимался по булыжной мостовой и думал: что же могло произойти? Как действовал этот механизм, позволивший Саатче на время получить плоть, а потом исчезнуть?

Возможно, он потерял плоть в воздухе и ад получил свою жертву: Саатчи впихнули в болезненно привычную для него комнату и заперли на четыреста лет. Тогда последнее, что запечатлелось в его памяти: вкус вина на губах, пение скрипки, чувство полета, но надеюсь, не мой недоверчивый взгляд. А может, он поднялся с асфальта без царапины, отряхнул штаны и побежал, стремясь потеряться среди веселой толпы. Тогда он и дальше ходит, приплясывая, среди нас, уже без клетчатого пиджака, седой и коротко стриженый, совершая мелкие поступки, которые приведут к значительным последствиям, улучшая мир вопреки своим преследователям и своей природе.

И, возможно, я когда-нибудь смогу выстроить такую цепочку действий, которая снова приведет ее ко мне. И тогда я скажу ему: