Смута - Ник Перумов

…Старались на ключах телеграфисты, поскакали и поехали курьеры. По незримым нервам Южфронта неслись новые приказы, чтобы заставить по-иному двигаться его руки и ноги — многочисленные полки и дивизии, растянутые сейчас от Воронежа до Днепра по дуге через Миллерово.

Ирина Ивановна, закончив передачу последнего распоряжения, медленно шла к себе в кабинет, молчаливая, погружённая в себя. Лицо её казалось разом и спокойным, и скорбным, взгляд — устремлён куда-то далеко-далеко, сквозь кирпичные стены, в далёкое северное небо.

Так, ровным и мерным шагом, она прошла к себе, передвинула чернильницу на столе, поправила карандаши в стаканчике. Тихонько вздохнула, расстегнула кобуру. Поколебалась, но потом взяла-таки карандаш, быстро набросала несколько фраз на листке, тщательно свернула, спрятала в дуло «люгера».

И — быстрой, упругой летящей походкой вышла в летний харьковский вечер.

Если бы Йоська Бешанов или Костя Нифонтов — оправься оный от ран — догадались бы отправиться за ней следом, из этого могло бы получиться немало интересного.

Но они не догадались.

— Всё, — хрипло сказал Две Мишени. — Последние.

Федор Солонов и остальные жадно глядели на россыпь винтовочных патронов на самом дне ящика. Россыпью, безо всякого порядка, не как положено — воистину, по сусекам скребли.

За последние сутки нажим красных усилился чрезвычайно. Им удалось зайти на западные окраины Зосимова; от восточных, где городок прикрывала река, противника удалось отбросить. Шальной снаряд угодил в колокольню. Другой пробил купол храма, да так и остался там, не разорвавшись.

Вчерашние кадеты, нынешние прапорщики смотрели на почти пустой ящик. Помощи не было. Подвоза не было. Тракт в северо-восточную сторону, к Воронежу, оставался свободен, однако оттуда никто не появлялся — только беженцы текли и текли прочь от израненного городка.

Красные пробовали обходы, натыкались на летучую команду Аристова, попадали в засады, оказывались окружены, но упрямо продолжали искать пути в тыл упрямых защитников Зосимова.

И, наверное, тут ещё можно было бы продержаться, если бы не кончились патроны.

— Крепость невозможно было удержать, как сказал Наполеону один из его маршалов, «по шестнадцати причинам», из коих первая — не было пороха, — мрачно пошутил Лев Бобровский.

— И остальные пятнадцать Потрясатель Европы уже не стал слушать, — закончил Петя Ниткин.

— Ребята… — осипло сказал вдруг Две Мишени. — Долго я вас учил, всему, что сам узнал и что выдумал. Что спасало меня и моих солдат в Туркестане и в Маньчжурии. А теперь просто говорю — надо продержаться. Совсем немного. Вы меня знаете.

— А что случится после этого «немного»? — Петя Ниткин поправил очки, речь его, как всегда, была донельзя правильна.

— Всё изменится, вот увидите. Надо только выстоять. Помощь идёт, я точно знаю.

Севка Воротников грустно потрогал пустую ленту своего нежно любимого «гочкиса».

— Пока дойдёт, Константин Сергеевич, краснюки нас всех тут на штык возьмут. Кровушкой умоются, но в конце концов возьмут. Злые, черте, лезут, словно позади них сам диакон с кадилом ладанным кадит.

— Всё знаю, — Две Мишени аккуратно положил поперёк стола свою шашку. — Но, коль Господь так судил… значит, поляжем здесь, а Зосимова не отдадим.

Молчание. Федя Солонов сунул руку за пазуху, коснулся плотного пакета с письмами великой княжны, что всегда носил во внутреннем кармане. Представил, как его тело обшаривают чужие жадные руки, вытаскивают конверты, алчно, нетерпеливо, ожидая найти что-то ценное — и разочарованно отбрасывающей «цидульки какие-то» прямо в пыль.

Нет уж. Лучше он сожжёт их сам.

— С рассветом начнут… Выстоим, ребята. Честное слово, немного осталось. День. Самое большее — два. А потом…

Две Мишени поманил к себе кадет. Коротко стриженые головы приблизились вплотную; Аристов понизил голос до шёпота и заговорил.

Глава Х.8

Утро встретил александровцев жутковатой тишиной; не гремела артиллерия, не рвались на улицах Зосимова бесчисленные снаряды. Нет, на окраинах постреливали, но именно «постреливали», так, словно по обязанности.

Александровцы, разобрав последние патроны, уже привычно растеклись по местам — именно растеклись, вешней водой, пробираясь по отрытым щелям и траншеям. Растеклись, впитались в пейзаж войны, растворились в нём, ожидая атаки.

И она последовала. Рявкнули орудия откуда-то из-за леса (у красных тоже хватало артиллеристов с «орлом и пушками» Михайловской академии, умевших стрелять с закрытых позиций; под прикрытием этих залпов поднялись в атаку широкие цепи пехоты в серо-зелёном.

Было их заметно меньше, чем вчера и позавчера; но и вчера и позавчера в подсумках александровцев не так свистел ветер, как сейчас.

Цепи шагали, наставив винтовки, опустив штыки; окопы и укрытия защитников Зосимова молчали.

— Стрелять только по команде! — гулял шёпот по траншеям.

Федор привычно разглядывал красные цепи в окуляр прицела. Что-то не то сегодня с ними, совсем не то… Да, точно, меньше стало. Заметно меньше.

Он вздохнул. Две обоймы. Десять патронов — на весь сегодняшний бой. Если не случится чудо, город придётся оставить. К этому александровцы были уже готовы — все, кто хотел уйти из мирных, уже ушли.

Некоторые, правда, упрямо отказывались. И в их числе — поповна Ксения, с которой Севка Воротников весь вечер простоял у её ворот. Просто простоял, весь какой-то растерянный, покрасневший и то и дело принимавшийся чесать стриженый затылок.

А сейчас, небось, засел за своим пулемётом, грустно глядя на жалкий огрызок снаряжённой ленты, уходящий в приёмник.

Совсем мало осталось, совсем… Федор отогнал непрошенные мысли — ты, господин прапорщик, должен думать, как потратить эти две обоймы с толком.

Черное волосяное перекрестье ползло по приближающейся цепи. Он, Федор Солонов, мог прервать сейчас любую из этих жизней, на выбор. Могущество, достойное одного лишь Господа; не должно оно доставаться грешному человеку, он, не должны.

Может, вот этого, в выцветшей гимнастёрке? Нет, явно рядовой. Ага, а вот цель поинтереснее: идёт в бой в солдатской форме, но в руке маузер. И на рукаве что-то краснеет — уж не комиссарская ли звезда?

Вот ты и будешь первым. Ты соблазнял малых сих, обещал им «мировую революцию» и что «богатеев не будет, всех раскулачим»; в занятых городах «истреблял гидру контрреволюции», «боролся со спекулянтами и перекупщиками», гонял торговцев, следил, чтобы магазины и лавки, ещё недавно радовавшие изобилием, превратились бы в унылые «места выдачи пайков» да «отоваривания карточек».

Ну и, очень возможно, ты, комиссар, расстреливал заложников, офицеров, отказавшихся воевать в твоих дивизиях, или их близких — если «военспец» переходил на сторону белых или хотя бы оказывался заподозрен в таковом намерении.

Нет, я не Господь. Я не мщу, ибо рёк Он: «Мне отомщение и Аз воздам». Я просто исполню другое Его веление, про соблазнённых малых и о том, как надлежит поступить с соблазнителем.