Время для жизни 2 - taramans

Настя засмеялась. Но как-то — невесело.

— Насть! Хватит…

— Хватит? Ну — может и правда… не стоит оно, таких воспоминаний.

— А ты… мужа любила? — не удержался все же, чтобы не спросить, Косов.

— Х-м-м… любила ли? Знаешь… даже не знаю, как сказать. Наверное, любила. Он, знаешь, какой смелый был?! Смелый, веселый, сильный. И как-то рядом с ним… спокойно было! Хоть и опасно, но — спокойно. Это уж потом он… да, как и многие из чекистов, огрубел, что ли… Стал более спокойным, но и холодным. Выдержанным таким, расчетливым. Но это уже… потом. А когда его в Туркестан перевели, это был уже совсем другой человек. Целеустремленный, жесткий…

— А ты говорила, что на Кавказе жила…

— А… да. Мы до двадцать четвертого года на Дальнем Востоке прожили. Потом мужа ранили. Серьезно ранили. Вот его и направили, после госпиталя. Там тепло, хорошо. Только люди мне там не понравились. Мы же все больше общались с такими же… И вот… никак не могла привыкнуть, что они тебе в лицо улыбаются, а глаза — холодные, оценивающие. Да и… мужчины там все больше… ох и назойливые! Ему прямо скажешь — у меня муж! А он — как будто не слышит! Я же молодая была, русоволосая. А они прямо… вот нравятся им светловолосые женщины! Как будто дурные становятся, как будто разум им отказывает…

— А после Кавказа мужа в Туркестан перевели. В двадцать девятом…

Настя засмеялась:

— Вот где, Ваня, с водой и помывкой было совсем плохо! Не везде, конечно, но — в целом! Муж же все больше по заставам мотался, да военным городкам. Ну и я — за ним. Ибрагим-бека они тогда ловили. Только… в тридцать первом этот Ибрагим с двумя тысячами сабель — сам пришел. Вот… тогда мой муж и погиб! Он… в последний момент… как чувствовал — в Ташкент меня отправил.

— А потом… я сюда, в Омск переехала. Сопровождала раненых и выздоравливающих, опять в санитарном поезде…

Косов помолчал, покуривая сигарету, потом раскрыл коньяк:

— Думаю… будет правильно и его помянуть, и всех, кто погиб тогда…

Настя кивнула:

— Да, правильно! Помянем! Хотя… у меня уже давно все отболело. Да и болело ли… Мы уже тогда… больше по привычке вместе жили. Сложно это, Ваня, с чекистом жить!

«Как же мне — классно! Даже не так! Мне — очешуительно! Настя, чес-слово, как с цепи сорвалась! Как там говорится — как в последний раз!».

Они в очередной раз валялись на матрасе, постеленном на пол. Простынь сбилась, одеяло — отброшено в сторону. Подушка… подушка где-то рядом. Очень уж подруге понравилось под попу ее подкладывать, для полноты ощущений.

— Ты как… родная? Не выдохлась? — дыхание его еще не выровнялось, и потому Косов спрашивал с паузами и расстановкой.

— М-м-м… не дождешься! — невнятно отозвалась уткнувшаяся в матрас Настя, — Мы еще посмотрим, кто быстрее… выдохнется.

Иван потянулся и достал лежавшие на стуле папиросы и спички.

— И мне… и мне прикури…, - женщина пошевелилась, и со стоном поднявшись, уселась на колени.

По ее просьбе Косов все же затянул окно шторами — чтобы в комнате был сумрак. Вроде бы — стесняется еще. Но! Где логика? Потом она попросила зажечь свечу, чтобы было лучше видно! Как это понять мужскими мозгами?

Сейчас она сидела на коленях, чуть боком, с растрепанными волосами, и Иван любовался подругой. Есть женщины «после сорока», которые сохраняют фигуру, пусть и не в полной мере такую, как в молодости. И лицо, если не присматриваться к морщинкам в уголках глаз и на шее. В будущем были всякие фитнесы и прочее, а сейчас что? Наверное — генетика. Стройные, красивые ножки, почти полное отсутствие животика, небольшая, но очень красивая ровная попа. Талия — очень отчетливая. Грудь… ну, грудь могла бы быть и побольше, но все равно — тоже красива.

И опять Косов поймал себя на мысли, что вот так вот, при скудном свете свечи, Настя вовсе не «тянула» на свои сорок. Лет двадцать пять — тридцать…

Видя его взгляд, Настя, между затяжками спросила чуть хрипловато:

— Что смотришь? Нравлюсь? Или нет?

Иван засмеялся:

— А зачем ты спрашиваешь? Ты же сама знаешь, что нравишься!

— Глупый какой… Женщине всегда нужно слышать это. Снова и снова! — она гибко поднялась на ноги, медленно повернулась вкруг себя, — И так нравлюсь?

Снизу вид был — еще краше! И дух замирал, и… опять все тоже шевеление внизу живота.

Она довольно засмеялась:

— Вижу… нравлюсь!

Потом присела снова на колени, поправила волосы, посмотрела Косову в глаза:

— Сейчас мы ему тоже комплимент сделаем!

«Ох, как! Хорошо она… комплимент делает! Ах, как хорошо!».

— Нравится? — опять эта довольная улыбка на устах женщины.

— Очень…

Она отвела взгляд, уставившись с улыбкой на «предмет» обожания:

— Ты, Ваня, не представляешь, как мне самой это нравится! Вот до того нравится… в груди дыхание спирает…

Он попытался положить руку ей на голову, но она отвела руку и:

— Вот здесь пусть твоя лапа лежит! Не трогай! Я сама… Мне так больше… м-м-ня…

Потом снова оторвалась от занятия, засмеялась и сказала:

— Ты даже можешь подремать пока… Ты мне пока не нужен. Так что — отдыхай!

«Это как дремать-то… при таком?».

— Насть…

— М-м-м?

— А тебе вот так нравится… ну… что хотел спросить… давно это нравится? — «любопытно же, чё?»

— Ты сейчас, Ваня, как девочка-институтка! — снова ее негромкий смех, — Ты про минет сейчас, да? А чего ты удивляешься? Думал я не знаю названия этому? Ты, милый, не знаешь, что я в свое время гимназию с отличием закончила. А там французский нужно было знать на очень приличном уровне. А уж старшие девочки… просветили в свое время — как и что…

— Нет… я не в гимназии этому научилась! — снова тихий смешок, — Попозже! В гимназии я еще пай-девочка