Питер Грант - Бен Ааронович

– Прекрати!

Она отпустила Симону – та сразу же поспешила отойти подальше и резко повернулась ко мне.

– Ты что творишь? – гневно спросила мама, яростно вырвалась и ударила меня наотмашь по лицу. – Что творишь, я спрашиваю?

– Я?! Это ты что вытворяешь, черт побери?

За это я получил новую затрещину, но в отличие от первой она была послабее, для проформы, так что в ушах у меня на сей раз не зазвенело.

– Как ты посмел притащить сюда эту ведьму?

Я оглянулся, но Симона к этому моменту успела благоразумно смыться.

– Да объясни же, в чем дело? – потребовал я.

Она отрывисто сказала что-то на сьерра-леонском диалекте, я таких слов раньше точно от нее не слышал. Потом расправила плечи и сплюнула на землю.

– Держись от нее подальше, – сказала она. – Это ведьма. Она преследовала твоего отца, а теперь липнет к тебе.

– То есть как – моего отца? – переспросил я. – Папу? В каком смысле?

Мама бросила на меня уничижительный взгляд. Так она смотрела всегда, когда я просил объяснить нечто, на ее взгляд, абсолютно элементарное. Теперь, когда Симоны рядом не было, она вроде начала успокаиваться.

– Она преследовала твоего отца, когда мы с ним встретились.

– Где встретились?

– Когда познакомились, – раздельно произнесла она. – До твоего рождения.

– Мам, послушай, – сказал я, – Симона моя ровесница. Она никак не могла застать время вашего с папой знакомства.

– Вот об этом я тебе и твержу, – сухо бросила мама. – Она – злая ведьма.

12. Это ничего не значит[152]

Она сидела на тротуаре рядом со входом в салон пирсинга около «КиЭфСи». Должно быть, заметила меня издали, потому что резко поднялась, постояла несколько секунд, повернулась ко мне спиной и пошла прочь. Но на таких каблуках не побегаешь, я без труда догнал ее и окликнул по имени.

– Не смотри на меня, – сказала она.

– Не могу.

Она остановилась. Я сразу же обнял ее, прижал к себе. Она тоже меня обняла, спрятала лицо на моей груди. Всхлипнула, потом глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

– Что это такое было? – спросила она.

– Моя мама, – сказал я, – иногда бывает слишком раздражительной.

Слегка отстранившись, Симона взглянула мне в глаза:

– Но она сказала… Не понимаю, как ей могло прийти в голову, что я… в чем она меня обвиняет?

– Она принимает антидепрессанты, – сказал я.

– Не поняла, – сказала Симона, – а зачем?

– Она не вполне здорова.

– Ты хочешь сказать, она сумасшедшая?

Я сделал скорбное лицо.

– О, – прерывисто вздохнула Симона, – бедняжка! И бедный ты! Нам, наверно, не стоит возвращаться.

Я обнаружил, что посетители «КиЭфСи» глазеют на нас. Наверно, решили, что мы устраиваем уличное представление.

– А я так хотела послушать, как играет твой папа, – грустно сказала она.

– У него будут еще концерты, – сказал я, – а пока предлагаю провести вечер в частном клубе «У Питера».

– О нет, только не тахта! – возмутилась она. – У меня до сих пор спина ноет.

– А у меня есть пирожные, – подмигнул я.

– Это подозрительно, – нахмурилась она. – Ты что, заранее знал, что вернешься с концерта не один? И кого же, интересно, ты собирался пригласить в гости?

Я обнял ее за плечи, и мы пошли в сторону Ковент-Гардена.

– Ваши домыслы, юная леди, меня не волнуют, – сказал я.

– А где купил пирожные? – спросила она. – В Теско?

– Нет, в «Марксе и Спенсере».

Ее рука крепче сжалась на моей талии.

– Как ты хорошо меня знаешь, – вздохнула она.

Чтобы добраться до Безумства, я тормознул кеб, так было быстрее и безопаснее.

Когда мы дошли до каретного сарая и поднялись ко мне, Симона первым делом заглянула в маленькое зеркальце, которым я пользуюсь, когда бреюсь.

– Я выгляжу ужасно, да? – спросила она. – У тебя такое крошечное зеркало, я просто не могу ничего разглядеть.

Я сказал, что она прекрасна, и нисколько не солгал. Пятно на щеке, оставшееся после маминой пощечины, в кебе было еще ярко-красным, но теперь начало бледнеть. Губы она тоже уже успела подкрасить заново. Ее прозрачный топ пережил схватку с моей мамой, и теперь безумно захотелось разодрать его до конца. Так захотелось, что меня бросило в жар и слегка замутило. Я сосредоточился на папке с музыкой в Айподе, выбирая нужные песни, потом проверил, подключены ли наушники.

– Я обещал пирожные, – сказал я, когда Симона шагнула ко мне.

Но отвлечь ее было не так просто.

– Пирожные потом, – шепнула она, обвивая руками мою талию. Скользнула ладонью под рубашку. Я слегка отстранился и включил проигрыватель Айпода.

– Что это? – спросила она, когда начался первый трек.

– Коулмен Хокинс, – ответил я, – «Тело и душа».

Трек оказался не тот, я-то хотел поставить Билли Холлидея.

– Да? – удивилась Симона. – А знаешь, в записи звучит как-то неестественно.

Просунув руку под ее жакет, я притянул ее к себе. Кожа под моими пальцами была горячей.

– Так лучше, – мурлыкнула Симона и вдруг, наклонив голову, откусила верхнюю пуговицу с моей рубашки.

– Э-эй! – возмутился я.

– Око за око, – улыбнулась она.

– А ты слышала его вживую? – спросил я. – Коулмена?

– О да, – выдохнула она. – Публика каждый раз просила эту песню, а он ужасно злился.

С этими словами она откусила вторую пуговицу и поцеловала меня в грудь. Ее язык коснулся моей ключицы.

И тогда я почувствовал. Сначала аромат цветущей жимолости, потом запах битого кирпича и ломаного дерева. Как я мог принимать это за духи?!

– А Сайрес когда-нибудь играл «Тело и душу»? – спросил я.

– Кто такой Сайрес? – томно спросила она, откусывая третью пуговицу. Если так пойдет дальше, подумал я, их у меня вообще не останется.

– Ты встречалась с ним, – напомнил я, – и жила в его доме.

– Разве? Мне кажется, это было так давно, – сказала она, снова целуя меня в грудь. – Мне так нравилось смотреть, как они играют.

– Кто «они»?

– Все мои красавчики-джазмены, – ответила она. – Когда они играли, я была так счастлива! Мне нравилось быть с ними рядом, заниматься сексом, но истинным счастьем было слушать их музыку.

Следующий трек заставил меня мысленно застонать от досады. Это был Джон Колтрейн. Неужели я по ошибке включил случайный порядок песен? Медляк под «Тело и душу» в аранжировке Колтрейна танцевать невозможно: там только первые несколько нот идет оригинальная мелодия, а после пары тактов начинаются