Леха - Николай Берг

– Опять совпадения? – осведомился комиссар.

– Ах ты ж гнида!.. – свирепо заворчал стоящий рядом с Лехой партизан и потянул с плеча винтовку.

– Отставить, – ледяным тоном остановил его Киргетов.

– Ну какая же гнида! – возразил партизан, но винтовка вернулась на плечо.

– Та у нього спина волохата. І родимка під лопаткою. А білизна тонке, шовкове. Роздягався, коли мама білизна взялася випрати йому. А я видала! – сказала вдруг девчонка.

– Родинка какого цвета и какого размера? – спросил комиссар.

Капитан неожиданно бойко крутнулся на месте, присел и порскнул прочь, словно заяц, развив сразу с места спринтнерскую скорость. Далеко убежать не успел – третий из разведки, молодой, крепко сбитый парень чисто футбольным приемом, словно отбирая мяч, «подковал» бегущего Гамсахурдию, и тот перекувырнулся через голову. Вскочить не успел: заламывая упавшему руки, на спине грузина тут же оказался второй партизан – не такой быстрый, но явно медвежьей силы детина.

– По башке не бейте, он еще ховорить должен! – строго одернул пинавших лежащего пышноусый.

Через пару минут пыхтенья и звуков ударов, словно из индийского фильма, капитана снова поставили перед всей честной публикой. Его достаточно ловко вытряхнули из сапог и одежды, убедившись, что белье и впрямь шелковое, потом так же вытряхнули из белья – и да, он оказался шибко волосат и под лопаткой нашлась точно описанная девчонкой родинка.

Как только публика убедилась в точности показаний девчонки, Киргетов отвесил чисто голливудский удар сапогом по яйцам, сваливший капитана на траву.

– Да бисов ты сын! – разозлился на несдержанного разведчика пышноусый.

– Не по башке же, – невозмутимо ответил тот.

– Бить – не наш метод! – зло сказал комиссар.

– Зато практично, – огрызнулся Киргетов.

– Бить – нельзя! Это осуждал и товарищ Сталин. Тут же вопрос ясный, враг уличен – расстрелять, и все! – пылко сказал комиссар.

– Экий ты скорий, – мотнул головой пышноусый. Потом повернулся к лежащему на траве и спросил: – Будешь на нас работать? Против своих хозяев?

Последовавшая за этим сцена поразила Леху в самое сердце – развенчанный капитан по-настоящему кинулся целовать командиру отряда сапоги, лепеча что-то искательное и покорное. Пышноусый шарахнулся в сторону, словно напуганный конь.

– Канэшэна буду, ми же сауэцкиэ люды, миня застауылы, но я нинауижю немцау! – бормотал Гамсахурдия, ползая на четвереньках.

Дечонка исхитрилась дотянуться и пнуть в тощую волосатую задницу несколько раз, но ползатель этого даже не заметил.

От такого прилюдного унижения Леху неожиданно для него самого затошнило. И не только его одного. Только командир отряда к этому отнесся достаточно спокойно, заявив:

– Вот не надо мне сапохи слюнявить, это пустое, и мне ваши эти обычаи знакомы. Так что давай-ка начнем сначала. Комиссар, организуй-ка писарчука для протокола допроса, нам приходится, что этот вот расскажет.

Следующий час Леха писал с пулеметной скоростью и небывалым усердием, потея от сыпавшихся на него данных, изобиловавших такими терминами, как «гехаймфельдполицай», «зондеркоманда», «абвердинст», «крипо», «гестапо», «зипо» и всякие прочие «фельдполицайассистент», «оберфельдполицайдиректор», «хеересфельдполицайшеф дер вермахт», и от точного ощущения, что создаваемая немцами на оккупированной территории система безопасности и подавления продумана до мелочей и составлена с коварством и практичностью. Да еще и с запасом, потому как эта самая ГФП[162]была не одна, еще и полевая жандармерия оказалась в ведении армейского абвера, а кроме того, были еще и другие органы наблюдения за арийским порядком, связанные с ведомством господина Гиммлера, как изящно выразился допрашиваемый.

И что также поразило Леху – куча народу тут готова была служить фрицам верой и правдой, список сотрудников ГФП оказался неожиданно длинным. Сам Гамсахурдия был достаточно мелкой сошкой, потому и занимался мизерным делом – выявлением сочувствующих Красной Армии, а замах у оккупационных органов был куда шире. Паутина покрывала и своих военнослужащих, и население оккупированных областей с перехлестом, с перекрытием и надежно. Потом пришлось писать списки предателей – Гамсахурдия закладывал всех, кого только мог вспомнить, и Леха писал и писал всяких Солониных, Худоназаровых, Матеевичей и каких-то Эльчибеев с Веревкиными.

Потом сукина сына увели в сторонку, а Леха, не переводя дух, стал писать приговор. Тут у присутствовавших опыта и привычки не было. Комиссар заикнулся было о расстреле, раз уж присутствующие категорически против того, чтобы рискнуть и заставить Гамсахурдию работать против немцев. Но расстрел не вызвал никакого одобрения у тех, кто согласно протоколу был записан в состав суда. И потому, что патронов мало, и потому, что шумно. Черт его знает – может, кто из Солониных с Худоназаровыми вокруг шастает. Да и почетна, в общем, эта смерть – от пули. Командир так заявил:

– Веревку, и ту жалко на такую хадину тратить. Это ведь он немцам втирал, что, дескать, против коммунистов. Баба-то беспартийная и муж у нее – простой красноармеец. Не коммуниста и краскома прятала – человечий это обычай, вечный, путнику приют дать! Мир на таких законах стоит. А эта иуда продажная – хуже любой проститутки. Проститутка собой торгует, а эта крыса – друхими. Так что мы обязаны принять высшую меру социальной защиты[163]. Это возражений не встречает? Значит – повесить. Кто возьмется?

Командиры взводов переглянулись. Комиссар потупил взгляд. Киргетов сплюнул, растер сапогом и сказал просто:

– Я его повешу.

Глянул на перекосившегося комиссара и сплюнул еще раз.

– И как ты его повесишь? – спросил комвзвод-два.

– Как собаку, как еще, – буркнул разведчик.

– И ты так спокойно об этом говоришь? – удивился комиссар.

– А что орать-то? Жить этой мрази нельзя. Это еще и мало для него. Разрешите исполнять?

– Исполняйте. Писарчук зачтет приховор. И подальше отойдите, чтоб не вонял тут, – кивнул командир отряда.

Леха и удивиться не успел, а уже с им же самим написанным приговором шел вместе с разведчиками и бывшим капитаном, который в бросовой дерюге, что ему дали наготу прикрыть, казался уже не бравым военным, а каким-то омерзительным корявым нищебродом. Опять же удивляло то, что совсем недавно кинувшийся целовать сапоги, сейчас шел ровно и презрительно смотрел на конвоиров. До того презрительно, что кряжистый партизан дал приговоренному по морде и хмуро посоветовал свою гордость в задницу спрятать, а то изволохает партизан его, гада, как бог черепаху. После этого глазами Гамсахурдия сверкать перестал.