Игрушки 2 - Артём Олегович Рыбаков

В Балтийском море наша авиация потопила один миноносец противника.»

Глава 4.

Мой доклад у командования восторга не вызвал, Шура-Раз так и сказал:

— На фига пыжился староста этот, если не готов ни хрена?

И, несмотря на мои возражения, что это — задел на будущее, наработка контактов и прочая подготовительная работа, сказал, чтобы я в ближайшие пару суток своими прожектами его не беспокоил. Мол, итак дел много.

После командирской отповеди вопрос о приёме в отряд Марины я, ясное дело, даже не поднимал. О чем и сказал Трошину, поджидавшему меня у «нашего» грузовика.

— Как же так, Антон? Ведь комсомолку-то взяли?

— Что, так девчонка понравилась? — подколол я боевого товарища, и очень удивился, когда услышал в ответ:

— Да, сильно!

— Вот это да, Слава! Влюбился что ли?

— Антон, ну как ты не понимаешь!? — с жаром ответил Трошин, — Ведь староста этот, Акимыч, он прав был — пропадёт девчонка! Она такая красивая… И гордая! Ты видел? Такая — ни за что спину перед немцами гнуть не станет! И прятаться не будет!

— Тщ-тщ, — постарался успокоить я его, — Да, девчонка — замечательная и всё такое… Но сам посуди, в лес её тащить смысл имеет? Мы тут что, на пикнике? Или на рыбалку выехали? Командир прав! Вот станешь командиром сам — бери к себе в отряд кого хочешь!

Трошин надулся и, не говоря ни слова, пошёл восвояси. Я же направился в сторону «медпункта».

***

Медпункт соорудили по образу и подобию «штаба», разница была в только чуть более низком потолке — поскольку Серёга, в отличие от двухметрового командира, росту среднего, да и большинство манипуляций с ранбольными предпочитает производить сидя, а не стоя.

Уже метров с десяти я услышал Дока, вещавшего что-то хорошо поставленным лекциями голосом. Подойдя ближе, я разобрал слова:

— … таким образом, первая и главная задача при оказании первой доврачебной помощи — остановить кровотечение и постараться провести профилактику шокового состояния. Если есть возможность, прежде чем эвакуировать пострадавшего постарайтесь определить характер ранения…

«Интересно, кого это он там учит с такой серьёзностью? Неужто Лидочку охмуряет?» — подумал я и вежливо «постучался»:

— Товарищ военврач, разрешите поприсутствовать на лекции? — и отодвинул полог в проходе.

«Ба! Вот это да!» — к моему удивлению, на занятиях присутствовала не только Лидочка, но и Юрин с Несвидовым и пара бойцов. Серёга скорчил недовольную мину:

— Товарищ старший лейтенант, обождите пока я закончу… И вообще — я сегодня только по записи принимаю.

— А где у вас регистратура находится? Или можно в порядке живой очереди?

Сергей подмигнул, сохраняя при этом недовольное выражение лица, и ответил:

— Через четверть часа зайдите, за товарищем будете, — и показал рукой на Несвидова. Тот всполошился, не понимая, а при чём тут он.

— Что вы, что вы, товарищ военврач, я не настаиваю, — шутливо извинился я и поторопился покинуть медпункт — всё-таки люди делом занимаются, а я просто заглянул к Серёже поболтать.

У Казачины меня тоже ждал облом — Ваня колдовал над какими-то микроскопическими, но явно опасными, приблудами, поскольку, когда я заглянул к нему под тент, он говорил ассистировавшему ему Кудряшову:

— Вот, Денис, смотри, если эта пластинка сдвинется — глазам моим писец придёт.

Дед Никто кивнул в ответ с очень серьёзным видом, и ещё крепче сжал фонарик, которым освещал складной столик.

Я тихонечко закрыл полог и отправился восвояси. «Вот, что за чёрт! Даже поговорить не с кем!» — подумал я, вспомнив, что Алик сейчас трудится переводчиком на очередном туре допросного марафона. Можно, конечно, было отправиться на боковую, но на часах ещё не было и девяти вечера, да и не устал я пока. Осознание собственной временной ненужности так меня огорчило, что я даже слегка испугался. Но, покопавшись немного в себе, я решил, что это, всё-таки, последствия утреннего нервного срыва. Видно действительно нервишки за последнюю неделю порядком поистрепались. «Решено, сегодня — у меня выходной!» — постановил я, и, достав из рюкзака плоскую бутылку с коньяком, «залёг на матрас», то есть удобно устроился под тентом натянутым у «круппа». Пригубив пару раз армянского, я вытянулся на спальном мешке и закурил. В голову лезли всякие невесёлые мысли вроде того, что «везение наше скоро кончится, и вот тогда…» Или о том, что наши булавочные уколы, по большому счёту, ничего не изменят… И прочая разная депрессивная хрень… Чтобы отвлечься от скорбных дум, я глубоко затянулся, закрыл глаза и постарался вспомнить что-нибудь хорошее.

«Вот я вернулся после ночной смены домой, а сынишка встречает меня стоя в своей кроватке… Улыбается, машет руками… Что-то лепечет… Вот мы с командой отмечаем Новый год в ирландском пабе… Ребята все весёлые, смеются, что-то кричат… Я потянулся поручкаться с только что пришедшим товарищем и зацепил рукой свечку… Ой, больно-то как!»

Открыв глаза, я затряс обожженной рукой — оказалось, что я задремал и сигарета, дотлев, обожгла мне пальцы. Такой сон обломался! Чертыхнувшись, я вылез из-под навеса.

— Антон, ты чего там ругаешься? — откуда-то сверху раздался голос Трошина.

— Да вот — нет мне в жизни счастья! Даже поспать в холодке не получается… — объяснил я ему.

Слава свесился с машины, на которой сидел:

— Это у тебя счастья нету? А мне что тогда говорить? Вы только послушайте про этого «несчастного»: командир госбезопасности, весь обласканный власть предержащими, красавец и умница…

— Э, ты чего распелся? Я тебе всё равно не дам! — грубой шуткой оборвал я дифирамбы в свой адрес.

— Чего не дашь? — не понял Трошин.

— А ничего не дам! Хотя… Могу в ухо дать от всей души… Хочешь?

Славка опасливо спрятался за бортом, и оттуда донеслось его издевательское бормотание:

— Дерётся как бог, но всё время не по делу…

— Или ты прекратишь, или я тебе гранату кину! Не трепи мне нервы, я — психический!

Правда, что удивительно, от беззлобного подтрунивания