Осколки миров - Кутрис

Старший что-то коротко и резко бросил ему, заставив смолкнуть и вновь сосредоточиться на прицеле. Но его собственный ствол винтовки опустился на пару сантиметров. Он сделал ещё один шаг вперёд. Его скрытый взгляд теперь изучал меня с пристальным, почти научным интересом.

Он усмехнулся. Издал короткий, сухой звук, словно он что-то для себя решил и поставил в уме галочку. И коротко скомандовал, врезая слово в воздух, словно гвоздь:

— Umdrehen! — И чтобы не было недопонимания, повторил свой приказ универсальным круговым движением пальца. Хочет, чтобы я повернулся. По всей видимости, для обыска.

— Und nimm deine Hände runter, — добавил он, чуть помедлив. И сделал жест, будто смахивал что-то с ладоней. Похоже, руки можно и опустить.

Я медленно, преувеличенно плавно, повиновался. Развернулся спиной к ним, чувствуя, что каждый мой мускул напряжён до предела, в ожидания удара прикладом или выстрела в спину. Руки я опустил, но пальцы остались полусогнутыми, наготове. Доверия к ним у меня не было ни на грош.

За спиной раздались неторопливые, чёткие шаги старшего. Слышно было, как скрипит подошва о камень, как поскрипывает амуниция. Я замер, смотря перед собой невидящим взглядом в мёртвую степь, пытаясь угадать его намерения по звуку.

Его руки, грубые и сильные, двинулись по моей спине, бокам, ногам, ощупывая карманы, ища скрытое оружие с профессиональной, безразличной быстротой. Он нашёл пистолет в кармане пальто, вытащил его, на мгновение задержался, оценивая вес и модель, и швырнул его позади себя на землю. Металл глухо стукнул о камень. Затем его пальцы нащупали рукоять японского кинжала за поясом. Он выдернул его, осмотрел скошенное лезвие и с тем же безразличием отбросил прочь.

Потом он отступил на шаг.

Вспышка в затылке. И я провалился в темноту.

Глава 8

В плену.

Сознание вернулось ко мне медленно и нехотя. Я пришёл в себя в кромешной тьме. Не в той, что наступает с ночью, а в густой, спёртой, почти осязаемой темноте подземелья или запечатанного склепа. Первым на авансцену сознания вырвалось обоняние. Воздух был тяжёл и сладковато-гнилостен, пропах прелой соломой, потом, ржавым металлом, запахом мочи и дерьма.

Потом пришла боль. Не одна, а целый хор. Дирижировал им тяжёлый раскалённый молот, мерно бившийся о наковальню изнутри моей черепной коробки. Каждый удар отзывался тошнотворной волной от висков до самого основания шеи. Вторила ему тупая знакомая нота в плече, где шрамы от когтей рыси напоминали о себе жгучим воспалённым пульсом.

И, наконец, накатила жажда. Всепоглощающее животное требование влаги. Горло было пересохшим и шершавым, как наждачная бумага. Язык прилип к нёбу неподъёмным грубым комом. Голод пока был тише. Лишь сводящая спазмом пустота под рёбрами. Но я знал, что скоро он заявит о себе в полный голос.

Я попытался пошевелиться и издал хриплый непроизвольный стон. Тело затекло и одеревенело. Подо мной скрипела и осыпалась прелая солома, тонким слоем лежавшая на холодном каменном полу. Я провёл по нему ладонью — шероховатый, покрытый слоем пыли и какой-то мелкой трухи.

Сколько я здесь? Часы? Сутки?

Мысли путались, с трудом пробиваясь сквозь свинцовую пелену боли и слабости. Последнее, что я помнил… Вспышка в затылке. Угрюмые лица солдат в странной пёстрой форме. Рёв их самоходной повозки… Значит, меня не прикончили. Взяли в плен. Но зачем? Кому я мог быть нужен в этом богом забытом мире?

Сдавленный кашель вырвался из пересохшего горла, и я замер, прислушиваясь к эху. Оно было коротким, глухим, упёршимся в близкие твёрдые стены. Помещение было маленьким. Очень маленьким.

Собрав волю в кулак, я заставил себя сесть. Мир поплыл перед глазами, в висках застучало с новой силой. Я упёрся спиной во что-то холодное и шершавое. Вытянув вперёд руки, я через пару десятков сантиметров наткнулся на противоположную стену. Скорость, с которой моё личное пространство нашло свои границы, повергла в лёгкий шок. Это была не комната. Это был каменный мешок. Карцер.

Я ощупал стены. Грубый необработанный камень, местами склизский от сырости. Ни дверей, ни окон. Сверху обнаружилась такая же каменная глыба. Паника, холодная и цепкая, начала подбираться к горлу. Я заставил себя дышать глубже, несмотря на спёртый воздух.

Методом бесконечно медленных осторожных движений в кромешной тьме я начал тактильную разведку. Мои пальцы, ставшие на время моими глазами, скользили по полу, просеивая солому. Ничего. Ни крошки, ни намёка на что-то полезное. Только пыль, труха и холод камня.

Внезапно где-то снаружи, за стеной, раздался скрежет железа. Громкий, резкий, заставляющий вздрогнуть. Послышался топот шагов. Тяжёлых, размеренных, приближающихся.

Прямо передо мной с оглушительным лязгом, от которого я вздрогнул всем телом, сдвинулся какой-то запор. В стене, казавшейся монолитной, внезапно возникла вертикальная щель, и в неё хлынул тусклый, слепящий после абсолютной тьмы свет факела или масляной лампы.

В проёме, заполняя его почти полностью, стояла фигура. Не солдат. Сторож. Человек-гора в потрёпанном кожаном камзоле, с лицом, изъеденным оспинами и годами. В одной его руке был факел, коптящий чёрным дымом, в другой — деревянная плошка и глиняный кувшин.

В проёме, заполняя его почти полностью, стояла фигура. Не солдат. Сторож. Человек-гора в потрёпанном кожаном камзоле, с лицом, изъеденным оспинами и годами. В одной руке у него болталась лампа, наполнившая мою каморку неровными тенями, и коптящая черным дымком, в другой — деревянная плошка и небольшой глиняный кувшин.

Он бросил на меня беглый, ничего не выражающий взгляд. Взгляд человека, видевшего сотни таких, как я. Слегка наклонился и поставил на пол лампу. Освободившейся рукой, словно вываливая мусор, он швырнул мне под ноги плошку. В ней заколыхалась мутная жижа, отдалённо напоминающая похлёбку с плавающими комками того, на что я брезговал даже смотреть.

Вслед за ней у порога он поставил кувшин. И даже с расстояния я услышал желанный, чарующий звук — плеск воды.

— Trink. Iss, — прохрипел он сиплым, нечеловеческим голосом, и я понял, что это не слово, а подобие звука, издаваемого гортанью. Язык был тем же грубым немецким диалектом, что и у солдат.

И прежде чем я успел что-то сообразить, он подхватил лампу и скрылся за дверью. Запор снова лязгнул, послышались удаляющиеся шаги. Пропавший свет вновь оставил меня в полной давящей темноте. Но теперь рядом со мной были два объекта моих самых главных желаний. Еда и вода.

Я бросился к кувшину, схватив его дрожащими