Вспомнить всё - Филип Киндред Дик

Давным-давно, когда деньги еще не изобрели, в прохудившейся плотине, построенной собственными зубами и лапами, жил бобр по имени Кэдбери. Кормился он тем, что грыз и валил кусты и деревья, а в уплату получал разноцветные игральные фишки. Больше всего Кэдбери любил самые редкие фишки – голубые, которыми платили за особенно масштабные погрызочные работы. За долгие годы упорного труда он скопил всего три такие фишки, но предполагал, что в мире их великое множество. Порой Кэдбери ненадолго бросал недогрызенное дерево, заваривал себе чашку растворимого кофе и грезил о фишках всевозможных оттенков, включая голубой.

Его жена Хильда при первом удобном случае лезла с непрошеными советами.

– Только посмотри на себя! – то и дело восклицала она. – Да по тебе психоаналитик плачет! Твоя кучка белых фишек вполовину меньше, чем у Ральфа, Питера, Тома, Боба, Джека и Эрла – любого грызуна в округе. Ты вечно бредишь своими проклятыми голубыми фишками, которые в жизни не заработаешь, потому что, если хочешь знать горькую правду, тебе не хватает таланта, энергии и напора.

– Энергия и напор, – угрюмо сообщал Кэдбери, – это одно и то же.

Однако в глубине души он признавал ее правоту. В этом был главный недостаток его жены: она неизменно оказывалась права, Кэдбери же вечно болтал чепуху. А правда, сойдясь на жизненном ринге с чепухой, обычно кладет ее на обе лопатки.

Итак, поскольку Хильда была права, Кэдбери вытащил восемь белых фишек из ямки под небольшим камнем – своего фишечного тайника – и прошагал две и три четверти мили к ближайшему психоаналитику – вальяжному кролику, пузатому, как кегля. По словам Хильды, кролик зарабатывал пятнадцать тысяч в год, и кого тогда волнует его пузо?

– Ничего денек, да? – приветливо сказал доктор Дрит, проглотив пару пилюль от изжоги и развалясь в мягчайшем директорском кресле.

– Ничего, да не совсем, – отозвался Кэдбери, – когда знаешь, что тебе не светит и краем глаза взглянуть на голубые фишки, даже если будешь надрываться день и ночь, и ради чего? Жена тратит быстрее, чем я зарабатываю. Если мне и перепадет голубая фишка, она улетит за вечер на что-то дорогое и бесполезное в рассрочку, например, на самозарядный фонарик мощностью в дюжину миллионов свечей. С пожизненной гарантией.

– Классная штука, – сказал доктор Дрит, – этот ваш самозарядный фонарик.

– Я пришел только потому, что жена заставила. Она из меня веревки вьет. Если она скажет «заплыви на середину затоки и утопись», знаете, что я сделаю?

– Взбунтуетесь, – добродушно подсказал доктор Дрит, забрасывая ноги на стол из натурального ореха.

– Я двину ее ногой в мерзкую физиономию, разгрызу в щепки, раскушу пополам. Вы правы, черт побери! Шутки в сторону – это факт. Я ее ненавижу.

– А ваша жена, – спросил доктор Дрит, – похожа на вашу мать?

– У меня нет матери, – сказал Кэдбери брюзгливо – как всегда, по мнению Хильды. – Я найденыш, плыл по болоту Напа в обувной коробке с запиской «НАХОДКА ПРИНАДЛЕЖИТ НАШЕДШЕМУ».

– Что вам в последний раз снилось?

– В последний раз мне снилось то же, что и всегда. Во сне я всегда покупаю в аптеке двухцентовый мятный леденец, такой, в шоколадной глазури и в зеленой фольге, а когда я разворачиваю фольгу, там вовсе не леденец. Что это значит?

– Попробуйте ответить сами, – сказал доктор Дрит таким тоном, будто может сообщить нечто важное, но не бесплатно.

– Голубая фишка! – с жаром воскликнул Кэдбери. – Или что-то похожее. Голубая, плоская, круглая и подходящего размера. Во сне я всегда говорю: «Может, это просто голубой леденец». Ведь наверняка бывают голубые леденцы. Я бы озверел, если бы хранил ее в своем тайнике – ямке под неприметным камнем, – а потом настал жаркий день, и, когда я пошел за своей голубой фишкой – точнее, предполагаемой голубой фишкой, – она растаяла, ведь на самом деле это был леденец. И на кого подавать в суд? На производителя? Боже упаси, да он никогда не утверждал, что это голубая фишка; в моем сне на зеленой фольге было ясно написано…

– По-моему, – мягко прервал его доктор Дрит, – наше время истекло. Можем поглубже исследовать эту сторону вашей внутренней личности через неделю – похоже, тут кроется нечто важное.

Кэдбери встал.

– Что со мной, доктор Дрит? Я хочу знать. Говорите прямо – я выдержу. Я шизофреник?

– У вас бывают видения, – после долгой паузы сказал доктор Дрит. – Нет, вы не шизофреник, вы ведь не слышите голос бога или другие голоса, которые посылают вас убивать и насиловать. Это всего лишь грезы. О себе самом, своей работе, жене. Или еще о чем-нибудь. До свидания. – Доктор тоже поднялся, вприпрыжку подскочил к двери, ведущей в узкий коридор, и вежливо, но твердо распахнул ее.

Кэдбери почему-то чувствовал себя обманутым: они только начали разговаривать, и вот уже пора уходить.

– Держу пари, – сказал он, – у вас, мозговедов, тьма голубых фишек. Надо было мне пойти в колледж и стать психоаналитиком – тогда бы я горя не знал. Кроме Хильды – пожалуй, я все равно бы на ней женился.

Поскольку доктор Дрит предпочел промолчать, Кэдбери уныло прошагал четыре мили на север, где его ждала очередная погрызочная работа – высоченный тополь на краю затоки Пейпермилл, – и яростно вонзил зубы в основание ствола, представляя, что тополь – парное воплощение доктора Дрита и Хильды.

Почти в ту же секунду из соседней кипарисовой рощи выпорхнул солидный, опрятно одетый гусь и опустился на ветку качающегося тополя.

– Сегодняшняя почта, – сообщил гусь и бросил к задним лапам Кэдбери конверт. – Воздушная к тому же. Любопытное письмо. Я смотрел на него на свету – оно написано от руки. Скорее всего, рука женская.

Кэдбери разорвал конверт острыми резцами. Почтовый гусь не ошибся: судя по почерку, писала неизвестная женщина. Письмо было кратким:

Уважаемый мистер Кэдбери,

Я люблю вас.

Искренне ваша,

С надеждой на ответ

Джейн Фиглис-Фаундфулли.

Кэдбери в жизни не слышал этого имени. Он повертел письмо в лапах, но не обнаружил больше ни строчки, потянул носом и почуял – или вообразил – легчайший аромат духов. Впрочем, на обороте конверта он все же нашел несколько строк, написанных Джейн Фиглис-Фаундфулли – ее обратный адрес.

Письмо чрезвычайно взволновало его.

– Я прав? – спросил почтовый гусь с верхней ветки.

– Нет, это счет за услуги, – соврал Кэдбери. – Замаскированный под личное письмо. – Он притворился, что снова грызет тополь, и вскоре почтальон захлопал крыльями и улетел.

Кэдбери тут же прекратил работу, уселся на холмике, вынул черепаховую табакерку, глубоко и вдумчиво втянул носом щепотку любимой смеси – «Миссис Сиддон’с», номера три и четыре – и стал тщательнейшим образом обдумывать, следует ли ему: (а) не отвечать на письмо Джейн Фиглис-Фаундфулли и забыть о его существовании, или (б) ответить, и если выбран вариант «б», то ответить (б, подпункт первый) в шутливой форме или (б, подпункт второй) процитировать какие-нибудь стоящие стихи из его «Антологии мировой поэзии» и добавить несколько строк собственного сочинения с намеком на чувства, или даже (б, подпункт третий) набраться храбрости и написать примерно следующее: