Солитариус - Елена Пя

когда наступаешь на них, хочется закричать: «Да зачем это всё?! Сколько ещё терпеть? До тридцати? До сорока? Ради чего, ради счастья? Понятия не имею, что это». Но вспоминается тихий кирпичный дом за зелёным забором, и стук дождевых капель, и скрип форточки, и керамический чайник на кружевной скатерти, и запах чабреца, корицы, старых книг, и Ваня, сидящий на корточках возле инвалидной коляски. «Ты как Русалочка…»

Есть истории, которые невозможно написать чернилами – только собственной кровью.

А ещё Дрозд почему-то вспомнил, что всегда считал принца неблагодарным слепым идиотом.

Он покосился на Ваню и сказал:

– Знаешь… Ты не отталкивай так Васю и не обижай её. Что с того, что вас дразнят мальчишки? Они хоть как будут вас дразнить, но она тут не виновата. Она… очень верный друг. И вообще замечательная.

Ваня кивнул:

– Я понял. Это ведь она была там, в Приграничье, да? Если б не она, мы бы с тобой не встретились.

– Да, верно.

– Она сможет когда-нибудь ходить? То есть не дома, а здесь, в Криптопосе?

– Если повезёт. Если ей помогут.

– Ты помоги. Научи её.

Дрозд промолчал. В груди разливалось мягкое тепло, и он ещё крепче прижал мальчика к себе, словно боялся поверить, что это уже не Ваня греет его, а настоящее, внутреннее сердце затрепетало у себя в клетке.

Но поверить в это пришлось. Чем твёрже становились шаги Дрозда и ярче разгоралась в нём решимость идти сквозь этот колкий снег, тем больше коченел ребёнок у него на руках. Дрозд чувствовал, как Ваня напрягался изо всех сил, отдавая последнее каждой клеточкой и порой; он зажмурился, глазные яблоки беспокойно заметались под веками, кожа покрылась фарфоровой белизной.

– Хватит, – не выдержал Дрозд и, когда мальчик никак не отреагировал, принялся качать его, как заплакавшего младенца. – Ваня, хватит! Слышишь? Оставь себе немного!

Бледные губы слабо шевельнулись:

– Не останавливайся… Надо продолжать. Мы должны найти её.

– Кого найти? Здесь только снежное поле, мы даже не знаем…

– Синюю птицу, – прошептал Ваня.

Дрозд глухо застонал и встряхнул его сильнее, чувствуя, как горло захлёстывает паника.

– Это сказка. Всего лишь сказка!

– Нет, я говорю про свистульку. – Ваня открыл глаза и улыбнулся, глядя на перья, что росли у Дрозда вместо чёлки. – Папа подарил мне её. Он сказал, что она принесёт удачу. Я буду думать о ней, и нас выведет к дому. Вот увидишь, я ведь тоже когда-нибудь стану Крылатым, как ты. Вдруг получится? Ты просто иди – я всё сделаю.

А ничего другого им и не оставалось. Они шли всю ночь. Порой с неба густыми пятнами туши сползали новые тени и, извиваясь в предвкушении, тянулись к путникам длинными хоботами, так что Дрозду приходилось обманывать их воспоминаниями о мелких неурядицах, вызывая в душе досаду и раздражение, – откупаться пустяками, чтобы эти твари не набросились. Они с подозрением шарили внутри, давили крохи света, которые не удавалось спрятать, и откатывались назад, словно волны отлива, но в каждом отступлении молчаливо сквозило обещание вернуться.

Ваня начал бредить, звал маму. Дрозд перестал чувствовать его вес – потом понял, что не чувствует своей ноши вообще: ни одежды под пальцами, ни тела под одеждой. Потом и у самого онемели руки. Не стало ног – нечему было шагать по сугробам. Микроскопические иглы вонзились в череп, пуская по шее и спине мурашки, перед тем как всё это пропало в блаженном несуществовании…

И ударил свет.

Тогда Дрозд увидел, что Ваня лежит перед ним на старинной булыжной мостовой, припорошенной снегом. Мальчик спал, тревожно ворочаясь, тёмные волосы разметались по земле. Вокруг шелестели голоса, удивлённые и сочувственные; слышался скрип отворяемых дверей, лаяла собака, возили лопатой по ледяной корке. Люди подходили к заброшенному в их мир ребёнку один за другим, какая-то женщина в фиолетовом пальто положила его голову себе на колени, и Ваня глубоко вздохнул, выпустив изо рта облачко пара.

Когда Дрозд начал воплощаться, все, кроме этой женщины, расступились, но в их дружном порыве не было ни настороженности, ни брезгливости. Он поймал несколько заинтересованно-приветливых взглядов и взглядов, выражающих готовность оказать помощь, встретился глазами с маленькой девочкой, которая улыбнулась ему. Обнаружил у себя на переносице очки. Посмотрел на ладони – они были обыкновенные, с пятью пальцами каждая, без когтей, и на правой отчётливо проступали три родинки. Его настоящие родинки – как на Поверхности.

Только это не было Поверхностью.

Широкая, чуть изгибающаяся улица казалась местом столкновения самых разных времён и культур, которые, столкнувшись, не разлетелись вдребезги, а аккуратно разделились на кусочки, перемешались и живописно слиплись друг с другом. Здесь стояли каменные дома, будто сошедшие с фотографий горных европейских деревушек; между ними втискивались хижины, оплетённые таинственными вечно-зелёными растениями, и избы с нарядными резными наличниками; к небу загибались коньки двухъярусных крыш, похожих на крыши пагод. Рядом светилась витрина книжного магазина, над которой возвышалась почти средневековая башенка, увешанная разноцветными флажками, а в дальнем конце улицы Дрозд заметил здание, весьма напоминающее обсерваторию.

И всё это было обсажено рябинами и вишнями, и всё застыло в тихом наслаждении под кружащими в воздухе белыми хлопьями.

– Добро пожаловать, – сказала женщина в фиолетовом пальто, и Дрозд тряхнул головой от того, как странно это прозвучало после всего пережитого. – Ваш мальчик? Не бойтесь, всё позади.

Кто-то потрепал его по плечу.

– Ничего-ничего, – прогудел низкий мужской голос. – Сюда приходят после долгих странствий. И всегда вот так и смотрят, зато…

Но Дрозд не услышал, что говорили ему дальше. Это вдруг перестало иметь значение. Имел значение только один человек: он протиснулся сквозь группу любопытных подростков с лыжами и сноубордами, запнулся о чью-то палку, уронил бумажный пакет, полный зелёных яблок, и, густо покраснев от неловкости и волнения, остановился напротив.

Он выглядел намного моложе, чем запомнилось Дрозду, – как будто ему снова стало тридцать, не больше. И это был уже не морок, не призрак. Дрозд узнал его, всем своим полуптичьим чутьём, от кончика клюва до перьев на хвосте.

Отец. Даже не его двойник из другого пласта мира и не отец Вани, который ждёт где-то в Памяти и ещё не знает, что синяя свистулька вот-вот разлетится на осколки. Это был настоящий отец, тот, кто катал Дрозда на шее, учил чинить мебель, заставлял заклеивать окна, болел, лечился, потом исчез… И вот он здесь – всё-таки не бесплотный дух, как предполагали врачи.

Установилась хрустальная тишина. Взгляды местных жителей, собравшихся по обеим сторонам улицы, блуждали между тремя людьми, удивительно похожими друг на друга: от спящего мальчика к