Солитариус - Елена Пя

по его щекам и повисали на подбородке. – Почти как ты. Почти как человек, но всё равно… В нём нет ни крупицы тебя, это просто морок, в котором я поддерживаю жизнь. Они оба – словно две фотографии. Да, они двигаются, разговаривают со мной, их можно обнять, но единственное их назначение – напоминать о вас с мамой. Только и всего. Я даже не могу ночевать с… с ней в одной комнате. Сажусь рядом, когда она засыпает, и любуюсь, а потом ухожу спать на кухню.

– Пап… – сказал Дрозд.

И больше ничего не получилось сказать.

Отец спохватился, выудил откуда-то носовой платок и высморкался, явно стараясь показать, что он ни капли не смущён, что даже его слёзы – это ничего страшного, просто дурацкая физиология, которую зачем-то сохранили человеку в его почти раю.

– Но ты не думай, что я жалуюсь. Ведь уйти отсюда мне всё равно невозможно: у каждого свои отношения с Криптопосом и своя степень свободы, а я исчерпал свой лимит и теперь навсегда привязан к этому месту. Как камни мостовой. Или река там, через две улицы от нас. Это как смерть, с ней ничего не поделаешь, поэтому даже такие подобия тебя и мамы – уже утешение и радость. А в остальном здесь правда всё складывается как нельзя лучше. Я, как раньше, строю камины: тут многим нравится, чтобы в доме был камин, так что без работы не сижу. Да и люди вокруг добрые.

– И ты счастлив?

Дрозд наклонился вперёд, жадно вглядываясь в папино лицо и зная, что простит своей собственной судьбе все последние тринадцать лет, если папа ответит «да».

Но отец пожал плечами.

– Внутри я ощущаю себя так же, как и прежде. Мои руки больше не приносят разрушение в чужие дома, поэтому и тревога с чувством вины отступили – но в самом главном… не замечаю, чтобы что-нибудь изменилось. И этот шрам, – он указал на скулу, – думаю, это напоминание о том, что мне никогда не быть целым как новенький чайный сервиз. Я смирился с этим, и стало легче.

Они помолчали. Ваня перевернулся на бок, указательным пальцем, как крючком, уцепившись за шов на штанине Дрозда. Прокофьев в проигрывателе вновь сменился Шопеном, и по комнате рассыпалась прозрачность фортепьянной капели.

– Ты понимаешь меня? – тихо спросил отец. И тут же сам ответил: – Ты понимаешь. Ты же Monticola solitarius, у тебя в сердце дождь. Но это не плохо. Дождь ведь не просит прощения за то, что портит людям настроение, одежду и причёски, когда им хочется видеть солнце. И ты тоже не виноват…

Дрозд нахмурил брови, отворачиваясь к стене.

– Пап, брось, ты уже столько раз…

– Нет, ты просто не представляешь, какое ты чудо! И как я всегда гордился тобой. Даже когда ты возвращался несчастный из школы и жаловался, что весь класс тебя ненавидит, – всё равно лопался от гордости, что ты есть, что ты именно такой.

– Ты всё перепутал, папа. Это не гордость. Просто ты любил меня. У тебя-то были на это естественные причины.

– Да, любил, – легко согласился отец. – Очень. И сейчас. И если бы…

Но тут он вновь опустился на табуретку, спрятал лицо в ладонях и затрясся. Попытался снова после долгой паузы:

– Если бы я имел право просить…

И опять не договорил, но Дрозд и сам внезапно понял, чего отец жаждет больше всего. Почему-то вспомнились мамины недавние слова: «Иногда мне хочется, чтобы оказалось, что всё это просто моё бредовое видение», – и как он ответил: «Может, это и правда, мама».

А может, это действительно правда? И Поверхность – лишь сон, фантазия, изнанка вселенной, а настоящая жизнь тут, на глубине? Вдруг здесь и впрямь Сердце, вдруг все эти годы и мама, и сам Дрозд бредили? Ведь, если существует на свете такой удивительный мир, где все счастливы, разве не очевидно, что именно он – правильный?

Дрозд почувствовал в себе силы, настолько, что на миг поверил: он способен перенести сюда маму, тётю Нину, Васю… да кого захочет! Проложить дорогу – прямую, широкую, для людей. Найти способ!

По телу пробежала ледяная дрожь: зародившаяся мысль была так притягательна, что даже наводила ужас. Начать сначала. С детства. Занять место того пятилетнего существа из соседней комнаты и прожить новую жизнь в мире, где всё идёт так, как надо. Где у него могут быть друзья. Где наконец-то не нужно стыдиться своей тоски, потому что ничего не сломается и не рухнет; где папу не заберут в больницу и никто не сойдёт с ума. Где быть нелюдимым и странным – не порок, потому что тебя простят, чёрт возьми, просто простят тебя за всё, за эту твою неправильность, простят раз и навсегда.

И сам ты себя простишь.

Жить здесь. Забыть всё, что было, как затянувшийся глупый сон…

«Забыть?!»

– Ваня? Мы выбрались из метели, да? Где мы?

Падение с высоты было сокрушительным.

Сердце шевельнулось у Дрозда под боком, село и протёрло глаза.

Глава IX. Так, как должно быть

«А что же будет с ним?» – спросил себя Дрозд, наблюдая, как мальчик тянет руки к отцу, а отец подхватывает его, гладит по встрёпанным волосам и шепчет ободряющие слова.

Захотелось, чтобы сознание отключилось. «Постой, – попытался успокоить Дрозда внутренний голос. – Не пори горячку. Ведь ты же к словам прицепился и зря паникуешь, ведь «забыть всё как сон» – это всего лишь фигура речи! Отец вот всё помнит: про твои проблемы с одноклассниками, про свои скитания… Значит, и ты будешь помнить!»

Дрозд мотнул головой: «Я не могу быть в этом уверен».

Ладно, пускай он сохранит память – поначалу. Пускай Ваня не растворится в пустоте сразу, а вернётся домой. Но Дрозд здесь заново пойдёт в школу, заново примется строить отношения с людьми, проживёт ещё много лет – и родятся новые воспоминания. Что тогда станет со старыми? Что произойдёт там, в сумрачном коридоре с зелёными стёклами и маленьким фонтаном, где бегают и смеются тени первоклассников со смазанными лицами?

Может, обойдётся, конечно. Ваня доживёт до двадцати, а потом встретит самого себя, найдёт дорогу сюда и превратится в пятилетнего мальчика. И всё повторится…

Но что, если нет? Что, если Память обрушится? Дом, двор, здание школы, улицы, по которым гулял в детстве, – всё провалится в чёрную дыру, и Ваня погибнет. И его родители, и все, кто хоть раз появлялся в его жизни. Всё будет уничтожено, чтобы расчистить место для другой,