Голодный дом - Дэвид Митчелл

«Нет, неправда! – думаю я. – Я же сознания не теряю».

– Скоро потеряешь, – говорит Иона. – Уже недолго осталось. Четыре минуты без кислорода – и в работе головного мозга возникают необратимые нарушения. Часов у меня нет, но, по-моему, минуты две уже прошло. К концу шестой минуты наступает смерть, но от предсмертных страданий мы тебя избавим – мы же не садисты.

Меня как будто выталкивает вверх. «Чем я такое заслужил?!»

– A при чем тут «заслужил»? – Нора Грэйер удивленно изгибает четко очерченную бровь. – Что, свинья чем-то заслужила то, что ее копченую плоть на завтрак тебе подали? Бессмысленный вопрос. Тебе захотелось бекона, вот свинью на бойню и отправили. А нам твоя душа понадобилась для того, чтобы операнд зарядить, так что лакуны тебе не избежать, только и всего.

Трусливые люди в полиции не служат, но мне сейчас страшно, аж жуть берет. С религией я не дружу – глупости это все, но внезапно меня осеняет: «Если это похитители душ, то надо помолиться Богу». Как оно там? «Отче наш…»

– Отлично придумано, – говорит Иона. – Вот что, инспектор, если ты сейчас молитву Господню от начала до конца без ошибок прочтешь, то мы тебя отпустим. Но сначала поглядим, как у тебя получится.

– Что за детские забавы, братец?! – вздыхает Нора.

– Ну и что такого? Все по справедливости. Дадим ему шанс. Давай, Тугодум, на старт, внимание, марш! «Отче наш, сущий на небесах…» А дальше как?

Иона – говнюк вонючий, гаденыш, но выбора у меня нет.

«Отче наш, сущий на небесах, да светится имя Твое…»

– Не понял, светится или святится? – спрашивает Иона.

Вот сволочь! Ладно, играем по его правилам. «Святится», – думаю я.

– Браво! Ну, вперед. «Да святится имя Твое…»

Что же там дальше? «Да придет царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и не введи нас в искушение, и прости нам должников наших, как мы…»

– Стоп! Должников или все-таки долги, то есть прегрешения? Кого или что?

Ох, как мне хочется его довольную рожу раскровенить! «Что», – думаю я.

– Ух ты, да нам умник попался! Итак, «и прости нам долги наши…»

«Как мы… мы… мы…»

– Так, не понял – это у тебя мысли заикаются или ты мычишь, как телок?

«Как мы прощаем должникам нашим. Ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки. Аминь».

Уф, теперь все. Я смотрю на него.

Стервец улыбается.

– Увы, «да приидет», «как и мы прощаем», искушение – после должников, а «избавь нас от лукавого» ты вообще пропустил. Что в данных обстоятельствах весьма забавно.

Настал мой смертный час.

Вот этот самый.

Сейчас.

Я умру.

– И в чем смысл этого представления? – спрашивает Нора.

– Щепотка отчаяния придает душе насыщенный вкус. Ну что, ты готова, сестрица?

– Я всегда готова, – ворчит Нора.

Близнецы Грэйеры начинают чертить в воздухе какие-то символы и бубнят что-то на неизвестном языке. Над пламенем свечи, чуть выше моих глаз, воздух словно бы сгущается, темнеет, наливается изнутри красноватым свечением, пульсирует, будто сердце бьется, увеличивается до размеров мозга, выпускает змеящиеся щупальца плетей, отростков или корешков. Они тянутся к близнецам и ко мне, я не могу ни увернуться, ни отмахнуться, ни даже зажмурить глаза, а плети острыми тонюсенькими пальчиками просовываются мне в рот, в уши, в ноздри и ворочаются внутри. Боль гвоздем пронзает лоб, в зеркале видно, как над переносицей возникает черная дырочка… Крови нет. Проходят секунды. Из дырочки что-то вытекает и зависает в воздухе, прямо у меня перед глазами. Сгусток размером с мячик для гольфа, прозрачный, как желе или яичный белок, а в нем кружат сияющие пылинки, или галактики, или…

О господи, какая красота!

Боже, как переливается!

Оно живое… Это моя…

…На меня надвигаются лица близнецов – Иона слева, Нора справа, – лица гладкие, алчные, губы выпячены, будто для свиста, всасывают… что? Да мою душу, это ведь она медленно и неумолимо растягивается, как густая клейкая масса, как тягучий пластилин. Половина души струйкой дыма отправляется в рот к Норе, половина – к Ионе. Я разрыдался бы, если б мог, заорал бы: «Убью гадов, вы у меня поплатитесь, я вас из-под земли достану!» – но от Гордона Эдмондса остался лишь сор. Шелуха. Скорлупка. Оболочка из плоти и кожи. Близнецы ахают, тихонько постанывают, как наркоманы, когда дурь в крови полощет. Накатывает оглушительный шум, будто конец света пришел, а потом наступает полная тишина, как наутро после конца света. Зависший сгусток-мозг исчез, воздушные отростки тоже пропали. Будто ничего и не было вовсе. Близнецы стоят на коленях по обе стороны свечи, друг против друга, неподвижные, как замершее пламя. Зеркало опустело. На полу валяется крошечный обгорелый клочок – все, что осталось от мотылька.