Первая кровь - Игорь Черемис

Надо мной нависала самая безобразная рожа из всех, когда-либо виденных мною. Круглое лицо с нарочито грубыми чертами, нос картошкой, широкий щербатый рот и совершенно лживые глаза, наполовину скрытые под белесыми косматыми бровями. Но никакого отвращения рожа не вызывала, а её обладателя я знал слишком хорошо – пожалуй, даже лучше, чем хотелось. Чудище звали Демьяном, он был моим одногруппником в дважды знаменном ордена знак сутулого заборостроительном институте и соседом по комнате в общежитии на первых двух курсах. Потом я счастливо женился на москвичке и переехал в хоромы её родителей на Полежаевской, где нам выделили свой угол, но это совершенно другая история. К тому же всё это происходило слишком давно и могло быть только аберрацией сознания.

Я почему-то хорошо помнил, что Демьян после второго курса наконец-то – все ждали, что это произойдет на год раньше, так как учёбу он не переносил органически – вылетел из института, сходил в армию и почти исчез из моей жизни, хотя и мелькал в ней урывками.

Наше с ним знакомство состоялось осенью 1983-го, когда я и поступил в тот самый заборостроительный и получил место в общежитии на краю Москвы. Мы с ним оба были первокурсниками, нас поселили вместе, выдав в качестве третьего жильца казаха Жасыма из какого-то Актюбинска; было непонятно, зачем казахам знания о строительстве заборов, но учился Жасым неплохо, да и по-русски говорил без акцента.

Вот только у меня шёл не 1983 год, а 2025-й, в котором наличие Демьянов не предполагалось. И уж тем более он не должен был нависать надо мной в момент пробуждения. Всё же с тех пор, когда такое было возможно, в моей жизни было три развода и десятка два переезда. Не говоря о том, что я точно знал – в начале девяностых Дёму зарезали то ли за дело, то ли по пьяной лавочке. В отличие от учёбы, к водке Демьян всегда относился положительно.

– Серый, ты чё орешь как ненормальный? – очень знакомым шепелявым голосом спросил этот покойник.

Спросил, судя по всему, меня. Да, в институте я был Серым – так меня прозвали буквально сходу, как и Дёму, только прозвище я получил не от имени, а от фамилии. Егор – очень простое имя, с котором особо не поизвращаешься.

– Кошмар приснился, – неопределенно ответил я и сделал вид, что проверяю трусы. – Вроде сухо, слава богу.

– Богу? Ты чё, в эти подался? – удивился Демьян.

– Дём, отвали, дай проснуться, – попросил я, втайне надеясь, что он свалит не только из поля зрения, но и вообще.

Всё же наличие рядом давно умершего человека немного напрягало.

– Какое проснуться, мы уже на пары опаздываем, а там Рыбка, она таких пистонов вставит, ещё и на сессии припомнит.

«Какая нафик рыбка?» – мелькнула в голове мысль, но я не успел её озвучить. В следующее мгновение я вспомнил это сам.

Слово «Рыбка» произносилась с большой буквы – это была женщина, которая имела фамилию Фишерман и преподавала у нас дифференциальные исчисления, жизненно необходимые каждому уважающему себя заборостроителю. Других подробностей этой личности память не сохранила – всё же в институте у нас было множество преподавателей, да и прошло с тех пор сорок лет. Кажется, она была относительно молодой – ей, наверное, и полтинника не исполнилось, когда она обучала наш курс, – и той ещё сукой – валила и отправляла на пересдачи недрогнувшей рукой буквально за малейшую ошибку, поскольку считала свой предмет очень важным. За опоздания к ней можно было заработать «черную метку», которая значительно понижала шансы сдать диффуры с первого раза. Я был уверен, что такой суровый подход к обучению был своеобразной местью за прозвище – Рыбка, скорее всего, была в курсе, как её называли студенты. Лично я получил у неё зачет со второго раза, а экзамен сдал на «четверку» – и считал, что мне жутко повезло.

Но уважаемая Рыбка в конце восьмидесятых уехала в Израиль и, наверное, как-то там устроилась, раз назад не вернулась. Да и лет ей сейчас было под девяносто – не тот возраст, чтобы курощать неразумных студентов разными непонятными штуками.

– Ты шутишь? Какая нафик Рыбка? – спросил я уже вслух.

– Не шутит, брат, – послышался ещё один узнаваемый голос. – Рыбка у нас сегодня.

Казах, кто ещё. Против своего прозвища Жасым особо и не возражал. Казах и Казах – кто же он, если не Казах. Как-то, уже курсе на пятом, Жасым признался, что при поступлении боялся, что кто-то сможет перевести его имя на русский – оно означало «чечевицу» и было чем-то вроде шутки то ли от родителей, то ли от более старшего поколения. Я тогда посочувствовал ему, но не спросил, в чем состоит эта шутка – и всегда жалел об том, что был ленивым и нелюбопытным. Но снова поговорить о личном нам так и не удалось – летом девяносто первого Жасым, так и не окончив аспирантуру, уехал в свой солнечный Казахстан по каким-то неопределенным обстоятельствам и в Москву не вернулся. Я же лишь надеялся, что он не заполучил там такую порцию национального суверенитета, которая была не совместима с жизнью. У граждан вновь созданных на обломках Союза стран вероятность такого исхода была очень велика.

– И ты тут, – вяло отреагировал я. – Смерти моей хотите? Сколько времени?

– Восемь, брат.

Рядом с мордой Демьяна появилось такое же круглое, но в целом благородно-восточное лицо Казаха.

– Орал ты знатно, – сообщил он. – Мы уж подумали, брат, что каюк тебе, надо скорую звать.

– Да, точно. Так перед смертью кричат, мне отец рассказывал, – поддакнул Дёма.

И соврал – он не мог без этого. Уличить Демьяна во лжи было сложно, врал он также естественно, как дышал, но если следовать нехитрому правилу – «не верь ничему», – то можно.

– Восемь? – переспросил я. – Ещё полчаса можно подремать.

На работу я всегда выходил в девять, а получаса на сборы – даже с учетом быстрого завтрака – мне хватало с запасом. Всё равно машина стояла под окнами.

Казах покачал головой.

– Сон, наверное, был очень плохой, брат? В девять пятнадцать у нас пары, а ехать сорок пять минут, если торопиться.

Мне очень не нравился этот разговор и не нравились мои собеседники, о которых я почти не вспоминал лет тридцать. Демьян и Жасым были слишком живыми и слишком молодыми на вид –