Лекарь Империи 5 - Александр Лиманский

Пациент с микседемой действительно требовал внимания. Леонид Павлович сидел на стуле, и его руки, лежавшие на коленях, мелко, почти незаметно, дрожали.

— Когда вы начали принимать новую дозу? — спросил я, быстро просматривая его карту и назначения, которые я дал при выписке.

— Три дня назад, как вы и сказали, господин лекарь. Но со вчерашнего вечера стало как-то нехорошо. Сердце колотится, и руки вот… — он показал мне свои дрожащие пальцы.

Я активировал Сонар.

Мир вокруг растворился.

Я сосредоточил свое внутреннее зрение на его шее, на маленькой железе в форме бабочки. Она светилась.

Не теплым, ровным светом здорового органа, а ярким, почти лихорадочным, пульсирующим огнем. Признак гиперстимуляции.

Она была буквально наводнена синтетическим гормоном, и теперь, очнувшись от долгой спячки, работала на износ, выбрасывая в кровь избыток тироксина. Дозировка оказалась слишком высокой для начала. Классика, которую я поймал вовремя.

— Фырк, глянь-ка, подтверди, — мысленно позвал я.

Бурундук нырнул в пациента и через секунду вынырнул, усаживаясь мне на плечо.

— Передозировка, — авторитетно сообщил он. — Его организм еще не перестроился. Для него слишком большой стартовой доза оказалась.

Да, такое бывает. Назначать меньшую дозу, значит задерживать лечение, но в этом случае похоже придется так делать. Никто не мог предугадать как его организм отреагирует на препарат.

— Мы снизим дозировку на двадцать пять процентов, — сказал я Леониду, делая пометку в его карте. — И через неделю — обязательный контроль крови. Все будет хорошо.

Следующие два часа пролетели в непрерывной работе. Яна активно помогала — подавала карты, измеряла давление, готовила инструменты, работая быстро и слаженно. И я все чаще ловил на себе ее взгляды.

Это были не просто взгляды коллеги. Это были взгляды, полные не просто симпатии, а откровенного, почти щенячьего обожания.

Так не пойдет.

Я выписывал очередной рецепт от гипертонии.

Это становится проблемой. Нечестно по отношению к ней — она тратит эмоции и, возможно, строит какие-то надежды. И по отношению к Веронике это тоже нечестно.

— О, намечается любовный треугольник!' — хихикнул у меня в голове Фырк, который, разумеется, все видел. — Одна брюнетка, одна блондинка! Две красотки сохнут по нашему герою! Да ты просто мачо, двуногий!

— Не нагнетай, — мысленно осадил его я. — Девочка не виновата в том что испытывает чувства.

Тяжелый рабочий день наконец-то подошел к концу.

Последний пациент, довольный полученным рецептом и вниманием, покинул кабинет. Яна бесшумно убирала со стола инструменты, я же методично заполнял журнал приема, подводя итоги этого безумного дня.

— Спасибо за помощь сегодня, — сказал я ей, не поднимая головы от бумаг. — Ваша помощь неоценима, — дежурная фраза, но тем не менее реакция не заставила себя ждать.

— Всегда пожалуйста, Илья Григорьевич! — она буквально просияла, и ее улыбка была такой искренней и светлой, что мне на мгновение стало не по себе. — Если нужна будет любая помощь, вы только скажите! Я всегда рядом!

Когда дверь за ней закрылась, и в кабинете воцарилась тишина, я откинулся на спинку стула и мысленно обратился к фамильяру, который тактично молчал все это время.

— Ну что, теперь-то расскажешь?

— Давай уж теперь дождемся ночи, двуногий, — ответил он, материализовавшись на подоконнике и глядя на то, как за окном сгущаются сумерки. — Когда больница уснет. Когда стихнут все эти дневные шумы и суета. Такие вещи не любят дневного света.

— А до этого ты и днем был готов сказать, — приподнял бровь я.

— А все равно до ночи надо было ждать, — отмахнулся Фырк. — Так что подождешь уж.

Он был прав. Это не тот разговор, который ведут на бегу, в шумном коридоре или в таком вот кабинете.

— Хорошо, — кивнул я пустому кабинету. — Я останусь на ночное дежурство. Скажу Шаповалову, что в реанимации хочу лично проконтролировать динамику внутричерепного давления у Ашота ночью.

— Умно, — одобрительно хмыкнул Фырк. — И причина уважительная, и лишних глаз не будет.

* * *

«Если Величко получил наказание за реальную ошибку,» — размышляла Борисова, шагая по коридору, и в ее глазах загорелся холодный, расчетливый огонек, — «значит, мне нужно совершить ошибку настолько вопиющую, настолько идиотскую, чтобы Шаповалов, не раздумывая, оставил меня на отработку. Пусть даже на несколько ночей подряд».

Алина знала расписание Шаповалова наизусть. Через полчаса, ровно в пять вечера, он должен был лично проверить готовность главной перевязочной к ночному дежурству — его ежедневный, почти священный ритуал.

Она направилась прямиком туда и, убедившись, что никого нет, принялась «работать». Она подошла к большому стерилизационному боксу, в котором хранились одноразовые наборы для сложных перевязок — дорогущие, по несколько сотен рублей за комплект, которые заказывали из самой столицы. С деловым видом она взяла один такой набор и, сорвав пломбу, вскрыла его.

Один, второй, третий… Пять абсолютно стерильных, идеально упакованных наборов полетели в мусорный контейнер для биологических отходов.

«Прости, больница, пару тысяч коту под хвост,» — без малейшего сожаления подумала она, вываливая стерильные инструменты из шестого набора прямо на нестерильный процедурный столик.

Но этого было мало.

Это была просто халатность. Нужна была еще и вопиющая некомпетентность. Она подошла к стойке, где лежала стопка историй болезни пациентов, ожидающих вечерней перевязки.

Взяла их и начала методично, с холодным расчетом, перекладывать страницы из одной папки в другую.

Анализы крови Петрова — в историю болезни Сидорова. Выписка Ивановой из кардиологии — в папку Козлова с гнойной раной. Результат УЗИ Захаровой — к пациенту с переломом. Через пять минут в историях болезни царил полный, абсолютный, убийственный хаос.

Она услышала тяжелые, размеренные шаги в коридоре. Шаповалов. Точно по расписанию.

Алина схватила со столика большой стеклянный флакон с физраствором и, дождавшись, пока шаги приблизятся к двери, «случайно» уронила его. Стекло со звоном разлетелось по кафельному полу, и осколки веером разлетелись во все стороны.

Дверь с грохотом распахнулась.

— Что за чертовщина здесь происходит⁈ — Шаповалов застыл на пороге, обводя взглядом картину разгрома: лужа на полу, вскрытые стерильные наборы, истории болезни в хаосе.

— Я… я просто хотела навести порядок… подготовиться к ночи… — Алина изобразила испуг, глядя на него широко раскрытыми, невинными глазами.

— Порядок⁈ — его лицо мгновенно стало пунцовым. — Ты уничтожила стерильного материала на несколько тысяч! Перепутала все истории болезни так, что теперь до утра разбираться! Это же… Борисова,