Делец - Дмитрий Шимохин

Откинув жесткое одеяло, я встал. Подошел к ведру, поплескал в лицо холодной водой и растер щеки полотенцем. Внизу, под половицами, уже гудел улей: хлопали двери, топали ноги.

Здесь, на чердаке, повисла тишина, как только я развернулся к парням. Шутки кончились. Мелкий тут же стер ухмылку и забился обратно в угол.

— Бяшка.

Шустряк мгновенно возник передо мной. Я критически окинул его взглядом: волосы уже начали отрастать, превратившись в ежик.

— Идешь на Апрашку. Гуляешь. Дела у тебя три. Первое — слушаешь, не роют ли землю по твою душу. Второе — ищешь точку, к кому с товаром встать можно. Третье — аккуратно спрашиваешь про Антипыча. Главное правило — не отсвечивать. Только уши грей. Понял?

— Сделаю, Сеня. Знакомцев много, есть у кого спросить, — Бяшка серьезно кивнул и юркнул к люку.

Я перевел тяжелый взгляд на избитых пацанов.

— Валяться не дам. Займетесь делом.

Кот подобрался, превозмогая боль в теле.

— Свинец у нас есть. На улице сделаете печь и нальете мне кругляшей. Размер — ровно с двугривенный. Точь-в-точь. Штук сорок. Чтобы по весу походили и в руку ложились как настоящие.

В единственном открытом глазу Кота мелькнула догадка.

Парни зашевелились, заскрипели зубами, зашипели, но начали подниматься.

— Васян. Задержись.

Остальные побрели к спуску в приют. Здоровяк замер, нервно сглотнув. Я подошел вплотную.

— Вспоминай, — проговорил я тихим, режущим воздух голосом. — Куда отвезли Рябого с Пелагеей? Мне нужен точный адрес. Дом. Этаж. Дверь.

— Мясная улица, дом 12, облупленный такой. На Коломне. Вход с черной лестницы. — Васян заговорил быстро, напрягая память до предела. — Третий этаж. Дверь левая от лестницы. Там засов тяжелый лязгал.

— Ладно, иди, — хлопнул я Васю по плечу, и он скривился.

Сам же полез под матрас, достал оружие и кобуру, надел ее и сунул туда «Смит-Вессон», а «Адамс» убрал обратно к арсеналу. После чего накинул пальто и сошел с чердака в приют. Там уже вовсю гремели мисками — время завтрака. В коридорах висел запах разваренной сечки.

Я нырнул в кухню. Из огромных котлов валил пар, Даша с девчонками там что-то мешала. Я перехватил со стола край горбушки — жесткой, пахнущий печью, — и впился зубами в хлеб прямо на ходу, возвращаясь на чердак, а там и через черный ход в проулок.

Петербург встретил меня колючим, серым рассветом. Мороз кусал за щеки, заставляя двигаться быстрее.

На углу я дождался конку. Наконец медленно подкатил тяжелый вагон, запряженный парой вялых кляч, и я запрыгнул на ходу, пристроившись на открытой задней площадке. Кондуктор, хмурый мужик в потертой шинели, протянул руку. Я молча сунул ему пять копеек, ловя на себе взгляд.

Город проплывал мимо грязными фасадами и обледенелыми витринами лавок.

Спрыгнул у моста я, не дожидаясь полной остановки. Мясная улица встретила криком извозчиков. Дом двенадцать нашелся сразу — зеленый, облупленный, словно больной лишаем.

Я нырнул в подворотню и нашел вход на черную лестницу.

Ступени — щербатые, скользкие от нанесенной с улицы жижи. Третий этаж. Пролет тонул в густом полумраке.

Вот и нужная дверь.

Я замер и прислушался: за дверью стояла тишина. Только где-то сверху надрывно, с захлебом плакал младенец.

Пальцы сложились в кулак. Два коротких удара. Пауза. Еще один — тяжелый, требовательный.

Внутри что-то глухо лязгнуло. Тяжелый засов с неохотой сдвинулся с места, подавая голос старым, несмазанным железом. Створка приоткрылась, явив полоску теплого света.

Передо мной предстала Пелагея. Ее было прямо не узнать, на пороге стояла опрятная, румяная баба в чистом переднике.

Она охнула. Всплеснула руками. Дверь распахнулась настежь.

— Батюшки! Спаситель наш!

Девка засуетилась, оттесняя меня в комнату.

— Проходи, касатик, проходи! Я ж щи только сняла, горячие!

— Как он? — Я перебил мягко, но жестко, отсекая суету.

Пелагея осеклась. Торопливо вытерла руки о передник.

— Оклемался, слава те Господи. Мясом обрастает. Садится уже. Третьего дня обложил меня по матушке, что бульон несоленый. Идет на поправку.

Я аккуратно отодвинул ее в сторону, шагнул в комнату.

Рябой полулежал на горе взбитых подушек, грудь была перетянута плотным льняным бинтом. Никакого сходства с тем куском гниющего, хрипящего мяса, который мы вытащили из больницы.

Я кивнул. Подцепил ногой тяжелый деревянный стул, развернул спинкой вперед и оседлал, скрестив руки на верхней перекладине. Сел вплотную к кровати.

— Здорово, Рябой. Смотрю, ты уже…

Он не дал договорить — губы Рябого дрогнули, медленно растянулись в кривой, тяжелой усмешке, обнажив желтоватые зубы. Он не мигая смотрел прямо в мои глаза.

— Ну, здравствуй… — проскрежетал он, будто мазнул железом по камню. — Пришлый.

Глава 9

Глава 9

Я ответил спокойным, почти ленивым кивком.

— Да, я. Откуда прознал?

Рябой хмыкнул, и этот звук перешел в сухой, надсадный кашель.

— Слышал краем уха, когда на чердаке валялся. Да и Пелагея потом подтвердила — мол, так тебя кличут, — он выждал секунду, вглядываясь в мое лицо. — Выходит, это мы с тобой на плацу? Ты меня пером ткнул, да и Черепа кончил?

— Мы, — подтвердил я, не меняя выражения лица.

В дверном проеме замерла Пелагея. В руках она сжимала поднос с чашками, и я видел, как мелко задрожали ее пальцы. Женщина прижала ладонь к губам, ловя ртом воздух, но не ушла. Застыла, завороженная этой страшной честностью.

— И что теперь? — выдавил он. — К чему эти разговоры?

Я чуть подался навстречу.

— К тому, чтобы закрыть счета. Да, я тебя порезал. Но потом я же вытащил из больнички, когда ты уже одной ногой в могиле стоял. И Козырь тебя там бросил. Спас от каторги или гнойной смерти. Заплатил врачу. Дал крышу.

Рябой молчал, обдумывая расклад.

— Ты сдал мне лежку Козыря. — Я чеканил слова, словно забивал гвозди. — Козыря больше нет, я лично закрыл этот вопрос.

Послышался приглушенный всхлип Пелагеи. Звякнула посуда. Она быстро перекрестилась и тихо, на цыпочках, ушла в глубь коридора.

— Мы столкнулись бортами — теперь разошлись, — я откинулся. — Считай, вышли в ноль. У меня к тебе вопросов больше нет. Деньги, что тебе дал — это шанс начать заново.

Бандит долго смотрел в одну точку. Напряжение, густое и тяжелое, постепенно начало оседать.

— Я не в обиде, — наконец выдохнул