Вторая Арена - Морган Райс

Я слушаю его, внутренне негодуя, но в то же время соглашаясь со всеми его доводами. Я знаю, что он прав. Он лишь произнес то, что у всех нас на уме. Мы попали в ситуацию, выхода из которой нет. Мы ничего не можем сделать, кроме как смотреть, как она умирает. Мне хочется закричать.

– Не то чтобы я хотел сидеть сложа руки, – говорит он. – Нам нужно двигаться вперед, Достать оружие. Патроны. Еду. Много еды. Вещи. И топливо. Но у нас нет выбора. Нам нужно переждать шторм.

Я смотрю на него.

– Ты уверен, что мы найдем то место, что мы ищем в Канаде? – спрашиваю я. – Что, если его не существует?

Он хмурится, глядя на огонь.

– Если у тебя есть вариант получше, куда нам ехать – говори. Я остановлюсь, как только найдется место с едой и всем необходимым. Я могу даже остаться там жить, черт подери. Но я такого места не встречал. А ты?

Медленно и с неохотой я качаю головой.

– Пока мы не найдем, будем продолжать движение – вот, что я думаю. Мне не нужен рай, – говорит он. – Но я не поселюсь на пустыре.

Неожиданно меня снова одолевает любопытство о личности Логана, о том, откуда в нем такой инстинкт выживания. Откуда он сам. Как пришел к такой жизни.

– Где ты был до всего этого? – спрашиваю я тихо.

Он впервые отрывает взгляд от костра и смотрит мне прямо в глаза. Затем отворачивается. Одна половина меня хочет с ним поближе познакомиться, в то время как другая сомневается. Я все еще не уверена, что мне о нем думать. Конечно, я ему многим обязана. И он обязан мне. Вот и все. Мы нужны друг другу, чтобы выжить. Но мы бы никогда не стали общаться в другой ситуации. Мне так кажется.

– Почему тебя это интересует? – спрашивает он.

В этом весь он – всегда настороже.

– Просто хочется знать.

Он снова смотрит на огонь; проходит еще минута. Дрова трещат и вспыхивают, и я решаю, что он уже не ответит. Наконец, он начинает говорить.

– Джерси.

Он глубоко вздыхает.

– Когда развязалась Гражданская война, я пошел в армию. Как и все. Я прошел полный курс молодого бойца. После этого я понял, что сражаюсь на чужой войне. Войне политиков. Я не хотел в этом участвовать. Мы просто убивали друг друга. Это было так глупо. Просто смерть безо всяких причин.

Он медлит.

– Потом скинули бомбы и всю мою часть разнесло на кусочки. Мне повезло: когда это случилось, я был под землей. Я выбрался и отправился домой, к семье. Я знал, что мне нужно вернуться и защитить их.

Он делает паузу и глубоко вздыхает.

– Когда я пришел домой, мои родители были мертвы.

Он делает долгую паузу.

– Они оставили записку, – говорит он и медлит. – Они убили друг друга.

Он смотрит на меня, его глаза заблестели.

– Думаю, они поняли, куда катится мир, и не захотели быть его частью.

Его рассказ ошеломляет меня. Я чувствую тяжесть в груди. Не могу представить, через что ему пришлось пройти. Неудивительно, что он теперь никому не доверяет.

– Мне так жаль, – говорю я. Теперь я жалею, что стала его расспрашивать. Мне кажется, будто я подсматриваю.

– Мне больше было жаль моего младшего брата, чем себя, – говорит он. – Ему было десять лет. Я нашел его дома, он прятался. Он был ранен. Но выжил. Не знаю, как. Я хотел увести его куда-нибудь, когда пришли охотники за головами. Они окружили нас, их было намного больше. Я начал драку и убил многих из них. Но я ничего не мог поделать. Их было слишком много.

– Они заключили со мной сделку: они отпустят моего брата, если я присоединюсь к ним. Они сказали, что мне не придется никого похищать – лишь охранять арену.

Он делает долгую паузу.

– Я пошел на это. Я хотел, чтобы мой брат выжил. Кроме того, я слышал, что Первая Арена далеко не самая худшая из всех.

От этой мысли у меня начинается паника: я и не думала, что где-то может быть хуже, чем там.

– Разве это возможно? – спрашиваю я.

Он трясет головой: «Теперь возможны самые разные ужасы, – отвечает он. – Банды. Каннибалы. Мутанты. И другие арены, по сравнению с которыми Первая – ничто».

Он вздыхает.

– Так или иначе, я дал брату два полностью заряженных пистолета, запас еды на две недели и свой мотоцикл и отправил его по трассе № 80 на запад. Я сказал ему ехать в дом нашего дяди Джека, в Огайо, если тот еще был на месте. По крайней мере, это была какая-то цель. Я убедился, что он выехал на трассу и поехал в правильном направлении. Это был последний раз, когда я его видел.

Он опять вздыхает.

– Охотники забрали меня и сделали одним из них, так что я охранял Арену. В течение многих месяцев каждую ночь я смотрел на игры. Они сводили меня с ума. Я видел, как люди приходили и умирали каждую ночь. Но я никогда не видел, чтобы кто-то выбрался живым. Никогда. Пока не появилась ты.

Он смотрит на меня.

– Ты была единственной.

Я в удивлении смотрю на него в ответ.

– Когда я увидел, как ты дерешься, я понял, что мое время пришло. Нужно было выбираться с этого места. И нужно было сделать все, чтобы помочь тебе.

Я стала вспоминать ту ночь и как я впервые встретила его, как благодарна была ему за то, что он нам помог. Я вспомнила, как мы ехали по городу, как он выхаживал меня, когда я заболела, и мою ему за то признательность.

– Ты мне сказал тогда кое-что, – говорю я. – Я спросила, почему ты это сделал. Почему помог мне. И ты сказал, что я кого-то тебе напоминаю, – я смотрю на него, мое сердце стучит. Я ждала возможности спросить об этом целую вечность. – Кого?

Он снова смотрит на пламя. Он молчит так долго, что, кажется, уже никогда не ответит.

Наконец, он тихо произносит: «Мою девушку».

Это ставит меня в тупик. Почему-то я не могу представить Логана с девушкой. Я скорее представляю его в военных бараках. Меня также шокирует, что я ему напоминаю ее. У меня появляется миллион вопросов. Кем она была? Выглядела ли она, как я? Поэтому он спас меня? Видит ли он ее, глядя на меня? Или я ему действительно нравлюсь?

Но вместо этого, я собираю все мужество и задаю единственный вопрос: «Что с ней произошло?»

Он медленно качает головой: «Она умерла».

Я задаю слишком много вопросов. В другое время, в другом месте они были бы безобидными, но мы живем отнюдь не в простое время, здесь и сейчас даже самые невинные вопросы ведут к убийственным ответам. Мне следовало запомнить это еще давно: лучше никого ни о чем не спрашивать. Лучше просто жить в тишине, в пустоши. Лучше вообще не разговаривать.