Мое темнейшество - Викки Латта

Кажется, именно после этого проповедь и заканчивалась. Прихожане, поняв это, воодушевленно подскочили со своих мест, ведь наконец можно было переходить к основному – исповеди!

Я же поднес кубок к лицу и… В чаше плескалось что-то хмельное. Принюхался. Ну точно, пиво. Я недоуменно глянул на служку, торчавшего сбоку, у входа в ризницу.

– Отец Карфий всегда велел наливать хмель, – прошептал малец, оправдываясь.

Я задумчиво глянул на напиток. Моя жизнь как никогда напоминала сейчас это пиво: позади темное прошлое, впереди, надеюсь, светлое будущее, а ныне – нефильтрованное настоящее. И смело пригубил жидкость.

А спустя некоторое время понял, зачем моему предшественнику был нужен хмель: на трезвую голову выслушивать исповеди горожан было просто невозможно!

Глава 10

Последней – правда, не каплей, а прихожанкой – оказалась женщина. Она куталась в шаль, так что и лицо было почти не разглядеть через частую решетку из деревянных реек. Меня же скрывал сумрак исповедальни. Так что никаких лиц, лишь голоса.

– Светлейший, молю вас и вышних о помощи, – произнесла горожанка и начала рассказывать свою историю тихим надтреснутым голосом.

Женщину звали Иридия. Семь лет назад ее отец и родители будущего супруга сговорились о свадьбе. Обе семьи были из богатых, потому и решили объединить свои состояния.

Но уже на свадьбе невеста поняла: семейная жизнь будет ой какой непростой. Потому что, когда делили свадебный пирог и Иридия отломила большую половину, жених Матеуш с размаху отвесил ей за это оплеуху.

Матушка Иридии было подорвалась с места, чтобы увести дочь, но… Отец не дал матери этого сделать: схватил за запястье и усадил на место.

Жениха, конечно, за то, что распустил руки, пожурили, новоиспеченная свекровь Иридии пошутила, что ее сын, значит, так крепко любит молодую жену. Но на том и все.

– Первые несколько лет, пока торговая лавка процветала, мне жилось сносно, – тяжело вздохнув, продолжила женщина свой рассказ. – А после случился пожар. Что-то уцелело, и был шанс удержаться на плаву, но Матеуш был человеком рискового нрава, да и выпить не дурак, так что спустил все быстро. Мы остались ни с чем. И вот супруг попытался найти решение проблем на дне бутылки… Когда он пил, ему казалось, что он вот-вот придумает, как все уладить и вновь зажить на широкую ногу, но… – Иридия на этих словах замолчала и всхлипнула.

– Но как только наступало утро, а с ним и похмелье, кручина одолевала вашего супруга с новой силой? – подсказал я.

– Да, – согласилась прихожанка, шмыгнув носом. – Он начал меня поколачивать… – И, сглотнув, на некоторое время замолчала, а затем добавила: – Хорошо, что детей не нажили, видимо, боги отвели, а вот меня от брака не смогли. И раз уж так случилось, может быть, вы, ваше светлейшество, вразумите моего супруга?

Этого не хотелось, но я понимал: больше эту женщину защитить некому…

– А ты уйти от такого мужика пробовала? – спросил я уже совсем не по-преподобному.

Судя по тому, как затихла Иридия, такого вопроса от служителя богов она не ожидала. Ну да, светлейшие же не должны говорить о разводах. Хорошо еще, что я не поинтересовался, как некромант, не думала ли женщина превратить свой брак из постылого в просто остывший… Как труп в гробу. А что, многим молодым женам яд помогал наладить веселую вдовью жизнь…

Сглотнув, Иридия все же ответила.

– Пробовала. И несколько раз. Сначала к родителям сбежала. Да отец сам меня вернул, сказал, что нечего такому позору дома делать. У меня же еще три сестры на выданье. Как он их сосватает, если старшая из брака сбежала… В другой раз я просто на дилижансе хотела уехать куда глаза глядят. Да супруг догнал и так отходил, что я сама думала: отойду… в мир иной. А после я в храм ходила, отца Карфия просила поговорить с мужем. На что светлейший ответил: «Такова твоя женская участь, и надобно со смирением молиться и принимать свою женскую долю». Вот я и принимаю. И ее, и отвар, что боль утоляет да успокаивает…

Мысли о яде становились все заманчивее. Жаль, что посоветовать я такого Иридии, как преподобный, не мог.

– Хорошо. Подойду завтра, – наконец выдохнул я. – Ты скажи куда?

– Отче, а можете сегодня? Я боюсь, до утра могу не дожить: мой супружник отправился в кабак с друзьями обмыть новые порты. И боюсь, что придет он навеселе. Вразумите его добрым словом, чтобы он меня не трогал, – женский голос звенел от слез.

«Каково же отчаяние этой женщины, которая пришла искать спасение в словах, уже не надеясь на дела?» – подумал я, слушая эту исповедь загнанной, израненной души.

– Ладно, пойдем сейчас… Только подожди. Я сутану сниму, а то уж больно мне ее жалко будет, если доведется порвать. Она у меня такая единственная…

Женщина в ответ на это начала неистово благодарить… А я ведь только пообещал.

Велел ей ждать меня у двери храма. Сам же вернулся в ризницу, снял сутану, оставшись в удобных штанах и рубашке. Подумал, не накинуть ли плащ, но решил, что нет.

Так мы и отправились к Иридии.

Уже вечерело. Солнце, до этого желтое, окрасилось в багрянец, будто предупреждая о чем-то. Впрочем, не оно одно.

– Вы уж берегите себя, – сказала Иридия. – Будьте поосторожнее. А то у Матеуша моего рука горячая да тяжелая. И ничего, ирод, не боится. А все потому, что силы немереной и велик, как горный тролль. Постоянно макушкой притолоку подпирает.

Мы шли по мостовой, и сейчас, при вечернем свете, я смог наконец-то разглядеть лицо женщины: еще молодое, довольно привлекательное, с правильными чертами. Соболиный разлет бровей, доверчивый, как у олененка, взгляд карих глаз и угасшая улыбка… А еще след от почти зажившегося синяка на скуле. Наверняка и на теле таких желтоватых пятен было изрядно. Но женщина, словно стесняясь самой себя, все куталась в шаль, старалась сгорбиться, стать меньше и незаметнее. Хотя и так была ростом мне по плечо и как тростинка.

– Я уж постараюсь быть поосторожнее, – заверил Иридию.

Она лишь благодарно кивнула и не догадывалась, что в исполнении некроманта «постараюсь быть поосторожнее» означает, что он попробует не отсечь лопатой голову от тела, но не обещает. Ведь воскрешение – дело такое… Непредсказуемое. А разница в том, чтобы поднять покойника или призвать пьяного муженька, как по мне, не столь уж и велика…

К слову, супружника ждать пришлось не так уж и долго. Закат не успел отгореть. Его алые лучи еще целовали подоконник, когда с улицы раздались шум и ругань. А затем от крыльца прогремел бас:

– Открывай, курва! Муженька встречай!

Дальше послышались лязг засова, неровные шаги, и в дом ввалился, собственно, Матеуш. Был он и правда рослым, а еще рыхловатым, лысоватым и пьяноватым аж в стельку. Несло от него сивухой так, что даже умертвия бы в гробы обратно попадали. Но я устоял. И тихонько так сказал Иридии:

– Выйди на улицу. Нам с