Надежда для пришельца - Эмори Мур

— А получишь только это.

Её пальцы сомкнулись на его члене. Айко засторан — глухо, сдавленно, пытаясь не кричать.

Она начала двигать рукой. Медленно. Мучительно медленно. Вверх-вниз, дразня, доводя до исступления, но не давая разрядки.

— Ты хотел убивать? — шептала она. — Ты злился? Ты ревновал? Вот тебе наказание.

— Надя... — простонал он. — Пожалуйста...

— Что «пожалуйста»?

— Я хочу тебя. Внутрь.

— Не сегодня.

Она ускорилась. Айко закусил губу до крови, сдерживая крик. В любой момент кто-угодно мог выйти из-за скал, увидеть их, услышать. Это было опасно. Это было безумно. Это заводило ещё сильнее.

— Кончить хочешь? — спросила Надя.

— Да...

— А не получится. Пока не научишься контролировать ревность.

Она резко отпустила его член и встала.

Айко смотрел на неё снизу вверх, тяжело дыша, с членом, пульсирующим в воздухе, красным от напряжения.

— Ты жестокая, — выдохнул он.

— Я справедливая, — поправила Надя. — Ты мой воин. Мой мужчина. Моя пара. Но если ты не умеешь владеть собой, ты будешь наказан.

Она протянула руку.

— Идём. Нам нужно возвращаться в лагерь.

Айко взял её руку, поднялся. Надел одежду, стараясь не смотреть на свой всё ещё твёрдый член.

— Надя, — сказал он, когда они пошли обратно. — Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — улыбнулась она. — Но урок ты запомнишь.

— Запомню, — пообещал он. — На всю жизнь.

— Посмотрим.

Она шла вперёд, гордо подняв голову, а он следовал за ней, чувствуя себя одновременно униженным и бесконечно счастливым. Потому что эта женщина была его. И он готов был терпеть любые наказания, лишь бы быть с ней.

Глава 19. Урок страха

После наказания, которое Надя устроила Айко за скалами, они вернулись в лагерь молча. Айко шёл чуть позади, всё ещё тяжело дыша — не от усталости, а от неудовлетворённого желания, которое жгло его изнутри. Член так и не опустился полностью, и каждый шаг отдавался пульсацией в паху.

Надя делала вид, что ничего не замечает. Но в глубине души она довольно улыбалась. Поделом ему. Будет знать, как терять контроль.

В лагере их уже ждали.

— Айко, — окликнул его один из воинов. — Старейшина Морвуд требует ученицу.

Айко замер.

— Сейчас? Но она только что...

— Приказ старейшины не обсуждается, — отрезал воин и ушёл.

Надя повернулась к Айко. В её глазах мелькнула тревога.

— Морвуд? Это тот чёрный, с белыми прожилками?

— Да. Он учит страху.

— Я думала, у меня будет время отдохнуть.

— У воинов нет времени на отдых, — глухо сказал Айко. — Идём. Я провожу тебя.

— Ты злишься? — спросила Надя, заглядывая ему в глаза.

— Нет. — Он криво усмехнулся. — Я всё ещё хочу тебя так, что готов лезть на стену. Но это мои проблемы. Ты права: я должен контролировать эмоции.

— Умница, — Надя коснулась его щеки. — Потерпишь до вечера. Обещаю, награда будет стоить ожидания.

Айко шумно выдохнул, но ничего не сказал. Только взял её за руку и повёл через лагерь.

Морвуд ждал их на окраине лагеря, в странном месте, которое больше походило на кладбище, чем на тренировочную площадку. Чёрные камни торчали из земли под странными углами, между ними вился какой-то бледный туман, а в воздухе висела такая тяжёлая тишина, что у Нади заложило уши.

— Оставь нас, — сказал Морвуд, даже не обернувшись к Айко.

— Старейшина, она только что с занятия...

— Я знаю. Оставь нас.

Айко посмотрел на Надю. В его глазах было столько тревоги, что ей захотелось обнять его и увести подальше. Но она лишь кивнула:

— Иди. Я справлюсь.

Айко ушёл. Медленно, неохотно, оглядываясь через каждый шаг.

Морвуд наконец повернулся.

Он был чёрным. Не тёмно-серым, не фиолетовым — именно чёрным, как сама тьма. И по этой черноте разбегались белые прожилки, похожие на трещины в камне или на молнии в ночном небе. Глаза его были пустыми — абсолютно белыми, без зрачков, без радужки.

— Подойди, — сказал он.

Голос звучал не как у других ауришей — не в голове, а снаружи, от чего было еще страшнее.

Надя шагнула в круг чёрных камней. Туман обвил её ноги, холодный, липкий, противный.

— Ты прошла круг эмоций, — сказал Морвуд. — Ты выдержала гнев Корвуса. Но страх — это другое.

— Я знаю, что такое страх, — твёрдо сказала Надя. — Я боялась всю жизнь.

— Ты боялась земных вещей, — перебил Морвуд. — Потерять работу, остаться одной, состариться в нищете. Это не страх. Это тревога. Слабая, бытовая, жалкая.

Он шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе.

— Я покажу тебе настоящий страх.

Он коснулся её виска кончиком пальца.

И мир исчез.

Надя стояла посреди бесконечной пустоты. Ни звуков. Ни запахов. Ни ветра. Только она и тьма.

— Где я? — спросила Надя, но голос не прозвучал.

— Внутри себя, — ответил голос Морвуда. — В самом тёмном углу.

Тьма начала сгущаться. Из неё проступили очертания — знакомые, родные, страшные.

Мама.

Она лежала на больничной койке, бледная, худая, с трубками в носу. Глаза её были открыты, но смотрели в никуда. Эта картина была нереальной. Надина мама умерла от того, что отрвалася тромб. Это было резко, внезапно – Надя не была готова к ее смерти. Никто никогда не готов. Но когда видишь человека больным – неосознанно готовишься к тому, что с ним может произойти.

Тем не менее ощущалось все более чем реально. Сердце Нади сжалось до боли.

— Мама! — Надя рванулась к ней, но руки прошли сквозь тело.

— Она не слышит тебя, — сказал Морвуд. — Она мёртва. Помнишь? Ты не успела попрощаться.

Надя вспомнила.

Тот звонок посреди ночи. Тот равнодушный голос в трубке: «Ваша мама скончалась в 3:15». Те похороны, где она стояла как каменная, потому что внутри была пустота.

— Нет, — прошептала она. — Не надо.

Но видение сменилось.

Она стояла на пороге своей квартиры. Внутри горел свет, слышались голоса. Она толкнула дверь — и увидела их.

Первый парень Нади и ее подруга. Они целовались. Его рука, задрав платье, терла ей между ног. Надя даже сумела рассмотреть, какими влажными стали его пальцы от ее возбуждения.

— Он выбрал её,