Вокруг солнца - Анри де Графиньи

— Надеть ярмо? — грозно повторил профессор. — Я считаю это выражение непристойным и оскорбительным.

— Напрасно, — возразил инженер, к которому возвратилось все его самообладание, — ведь не мешаю же я вам иметь свое мнение об астрономии, не мешайте и вы мне иметь свое мнение о женитьбе.

Михаил Васильевич нахмурил брови и проговорил Гонтрану:

— Я крайне удивлен, дорогой Гонтран, тем, что вы позволяете этому господину отзываться подобным образом о своей невесте.

— Напрасно вы говорите это Гонтрану, — заметил инженер. — Бедняга сейчас сам жаловался мне, что ему приходится слишком долго ждать.

— Это правда? — спросил ученый.

— Ах, — смущенно отозвался тот. — Я… видите ли, профессор… я… мое положение, согласитесь сами, очень странное: полтора года тому назад, в Петрограде, я сделал предложение вашей дочери… а теперь мы находимся…

— В полутора миллионах миль от планеты Венеры… — проговорил Сломка, заглядывая в свою книжку.

— …в полутора миллионах миль от планеты Венеры, — повторил Фламмарион, — и я начинаю верить, что нахожусь гораздо ближе к Петрограду, чем к тому желанному дню, когда я назову Елену своей.

Михаил Васильевич с укоризненным видом скрестил руки на груди.

— И ты, Брут?[9]— воскликнул он классической фразой. — А кто говорил мне в Пулковской обсерватории, что миллионы, биллионы и триллионы верст ничего не значат для его любви? Вы говорили о триллионах, а между тем мы едва пролетели несколько миллионов, и вы готовы уже отказаться от своих слов.

— Я? Отказаться? — пылко воскликнул Гонтран, задетый за живое. — Вы придаете шутливому замечанию Вячеслава такое значение, какого он сам, без сомнения, не приписывает ему. Я не отпираюсь: да, я выражал своему другу недовольство этими бесконечными странствованиями, но знайте, что я говорил это только руководимый чувством любви к вашей дочери!

Старик крепко пожал руку своего будущего зятя.

— Имейте терпение, дорогой мой, — произнес он, — и Елена будет вам наградой.

— А когда, в самом деле, это будет? — спросил Фаренгейт, прислушавшись к беседе своих спутников. — Я со своей стороны надеюсь, что как только мы поймаем негодяя Шарпа и выручим Елену, вы, профессор, постараетесь найти средство дли возвращения на Землю.

Лицо Михаила Васильевича мгновенно приняло недовольное выражение.

— Да, если это будет возможно, — сухо произнес он.

— Если возможно? — воскликнул американец. — Это должно быть возможно. Я не обязывался посетить все небесные тела. Я даже не астроном, а просто торговец свиньями. Поэтому я хочу… слышите ли, хочу!.. возвратиться на Землю, лишь только расправлюсь с Шарпом. И с вашей стороны, мистер Осипов…

Но мистер Осипов не обращал никакого внимания на заявления мистера Фаренгейта. Повернувшись к нему спиной, он разговаривал с Гонтраном, сообщая ему астрономические сведения о планете Меркурий.

— Меркурий, — говорил он, — несомненно, должен представлять некоторые особенности от тех миров, которые мы видели раньше. Это ведь самая маленькая из планет солнечной системы; ее диаметр — не более 1200 миль, а объем равен всего тридцати восьми сотым объема Земли. Меркурий мог бы целиком поместиться в Атлантическом океане, втиснутый между Европой и Северной Америкой. С другой стороны, это планета, наиболее приближенная к Солнцу, от которого ее отделяют всего 57250000 километров или 14300000 французских миль. Прибавьте к этому, что орбита Меркурия весьма эксцентрична, что при величине ее диаметра в 28 миллионов миль разница между афелием и перигелием ее равна шести миллионам, и что, наконец, год на Меркурии равняется всего восьмидесяти восьми земным дням. Эти данные вполне определяют условия жизни в этом мире. Надо, впрочем, оговориться, что влияние солнечных лучей, которых Меркурий получает на единицу поверхности, вдесятеро больше, чем Земля, в значительной мере парализуется густым слоем облаков, одевающих эту планету. Оттого, несмотря на близость последней к Солнцу, условия жизни на ней подходят к тем, какие существуют на Венере…

Гонтран внимательно слушал лекцию Михаила Васильевича.

Вячеслав Сломка уже опять погрузился в свои бесконечные вычисления. Выводя одну колонку цифр за другой, он лишь изредка отрывал глаза от листков записной книжки, чтобы взглянуть на «рапидиметр» — так назывался изобретенный инженером прибор для определения скорости летательного аппарата.

— Сорок восемь часов! — воскликнул наконец он, подводя последний итог. — Через сорок восемь часов мы будем в сфере притяжения Мер курия! Слышите?

Звучный храп был ответом Сломке: оказалось, что Фаренгейт, предоставив своим спутникам ломать голову над научными вопросами, сам предался своему любимому занятию во время путешествия — сну. Его пример не замедлил оказать магическое действие и на Гонтрана, который, закрыв лицо творением своего знаменитого однофамильца, на самом деле исправнейшим образом спал. Бодрствовал один профессор, но он был слишком занят своими наблюдениями, чтобы беседовать с инженером. Сломка не нашел ничего лучшего, как последовать увлекательному примеру своего друга и американца и тоже завалился спать.

* * *

Назначенные инженером сорок восемь часов еще далеко не истекли, как вдруг пассажиры летательного аппарата были испуганы криком Фаренгейта:

— Остановились!

Старый ученый, Сломка и Фламмарион вскочили со своих мест и поспешно подбежали к американцу, который стоял, неподвижно уставившись на циферблат рапидиметра.

— Как остановились? — в один голос спроси ли они.

Фаренгейт молча показал рукой на стрелку прибора, стоявшую на нуле.

Несколько секунд все были охвачены словно столбняком и не могли проговорить ни слова.

— Нет ли ошибки в показаниях твоего рапидиметра? — проговорил, наконец, Гонтран, обращаясь приятелю.

— Навряд ли. Впрочем, это очень легко проверить, — отвечал тот.

С этими словами инженер поспешно надел на себя скафандр и, подняв опускную дверь, которая вела внутрь аппарата, спустился по лестнице. Первое, что он увидел — была полная неподвижность центральной оси аппарата.

Сомнений больше не было: летательная машина, очевидно, не действовала.

Сломка хотел уже возвратиться с этим известием в каюту, но желание узнать причину загадочной остановки заставило его спуститься ниже, к самому нижнему отверстию шара. Добравшись до него, инженер осторожно заглянул в черневшую бездну межпланетного пространства и едва устоял на ногах от неожиданности. Венеры, живительные лучи с которой приводили в движение аппарат, не было видно. Планета куда-то исчезла.

Сломка опрометью бросился назад и, поспешно сняв скафандр, сообщил результаты своих наблюдений.