Этнос. Стигма - Павел Иевлев

— Теконис считал, что моя дочь изменила судьбу этого мира, не дав тебе умереть. Все его прогнозы показывали, что Перидору наследует твой брат, но… Мир не хотел и сопротивлялся, но Нагма оказалась сильнее. Ты выжила. Мир сломался. Как по мне, и чёрт с ним — ты мне дороже мира.

— Я дороже… А он? Что будет с ним? — Катрин показала на Андрия, который сидит на кровати в ночной рубашке и ничего не понимает, глядя на нас испуганными широко распахнутыми глазами.

Безумно синими глазами цвета кристаллического кобальта.

* * *

— Наш сын — креатура Разрушителя. Мы должны отдать его Церкви. Они уже требуют аудиенции.

— Андрий прежде всего наш сын, — ответил я. — И я не дам его убить.

— Он уничтожит мир, — говорит Катрин, и от её пустого мёртвого голоса у меня сжимается сердце. — Мы должны его отдать!

— Мир довольно крепкий. И мы с тобой не последние люди в нём. Мы не дадим ему рухнуть. Будем чинить, подпирать и, заодно, убирать тех, кто его шатает. Безжалостно и без колебания.

— Но Церковь…

— Идёт в жопу, — отвечаю я решительно. — Я сам поговорю с ними.

* * *

— Нет, я не отдам вам сына, — сообщил я Епископу Меровийскому. — Я видел, что вы с ними делаете.

— Это печальная, но неизбежная жестокость, — мягко увещевает священник. — Поверьте, ни один отец не рад, когда его сын становится креатурой Разрушителя. Но цена слишком высока, и выбора нет.

— У меня есть. И я его сделал.

— Второй раз он появляется в семье императора. И в прошлый раз его отец поступил так же, как собираетесь поступить вы.

— Мир, как я вижу, устоял, — я показал рукой в окно.

— Через год император сам привёл своего сына к нам. За этот год Меровия потеряла треть населения, была отброшена в развитии на десятки лет назад и стала врагом всего мира. Багратия и Киндур не простили ей того, что творилось всё это время.

— Тогда нам терять уже нечего.

— Вы даже не представляете себе, как много потеряете. Вы, граф Михаил Док Морикарский, не из тех, кто поддаётся давлению. У вас есть силы и воля, чтобы противостоять Церкви. Но поверьте, вы совершаете самую страшную ошибку в своей жизни.

— Я готов принять на себя ответственность.

— Вы ошибаетесь. К такому никто не готов. Но я не сумею переубедить вас и не смогу заставить.

— Выход там, — я показал епископу на дверь.

— Значит, всем нам придётся заплатить за вашу гордыню и упрямство, — вздохнул он, — но вы придёте к нам и приведёте сына.

— Чёрта… Разрушителя с два. Не дождётесь.

* * *

— Не работает? — спросила Нагма.

— Поймала, — смущённо признался я. — Не мог не попробовать.

Чёрная пластина на стене не реагирует на мою руку, и дверь открывается в кладовку. Не знаю, что бы я делал, если бы спасительный дом в странном нигде оказался доступен. Ничего, наверное. Но мне было бы спокойнее, зная, что этот выход у нас есть.

— Я так и думала. С той ночи Аллах не смотрит моими глазами. Наверное, мы исчерпали его терпение.

— Это просто какие-то дурацкие фрактальные штучки. Теконис бы объяснил, наверное. Не воспринимай близко к сердцу.

— Наверное, было бы лучше, если бы тот Чёрный меня убил.

— Не говори ерунды, — рассердился я. — Если бы не ты, Катрин бы умерла пятилетней. У меня не было бы жены, которую я люблю больше жизни, детей, тебя и внука — которых я люблю не меньше. Я готов драться за это до конца и дальше. И я никому никого из вас не отдам! Никогда!

— Ты такой упрямый, пап… — Нагма подошла и обняла меня. Впервые с тех пор, как убили её мужа. Я застыл, боясь спугнуть этот хрупкий контакт. — Мы же не виноваты, что такие, какие есть, правда?

— Агась, колбаса.

— Это мой агась!

— Твой. Пользуйся им почаще.

* * *

Казнь Джериса не сильно поправила международную ситуацию. В Багратии его сына считают законным наследником. Принц Варфин заочно водрузил себе на башку корону Калании, и, хотя она у него пока что виснет на оттопыренных ушах, всерьёз настроен мстить за отца. Очно короноваться ему негде, ведь Калания окончательно превратилась в «дикое поле», территорию без власти и даже намёка на какой-то порядок. Каждый барон сам за себя, и все против всех. Резня без цели и смысла, набеги друг на друга, на Меровию и даже на Багратию. Регион охвачен таким безумием, что мы не пытаемся его захватить, хотя смогли бы, наверное. Пусть сначала друг друга дорежут.

Война с Багратией и Киндуром потеряла в масштабе, но не в ожесточённости. Сил на крупные войсковые операции нет ни у нас, ни у них. Фронт не движется уже второй месяц, но если раньше это приводило к многолетним паузам для накопления сил, то теперь просто идёт бестолковое заваливание трупами нейтральной полосы. Когда кончаются снаряды, палят из ружей. Кончаются патроны — идут в штыковую. Атаки прекращаются, когда солдаты падают без сил, неспособные вылезти из окопа, но потом возобновляются снова. Это полное безумие. Глядя в синие глаза сына, я не удивляюсь: этот срез вошёл в коллапс, а коллапс и есть безумие. Я не могу это прекратить — даже если бы я отдал приказ об отводе войск, его бы, скорее всего, не выполнили. Армия превратилась в почти неуправляемую толпу одержимых убийством людей, так что пусть их порыв будет хотя бы направлен вовне, а не вовнутрь страны. На фронт подвозят еду и боеприпасы, туда потоком бредут добровольцы, и этот кровавый кошмар понемногу перемалывает себя сам, медленно, но безостановочно поглощая ресурсы и население страны.

На Юге вспыхнула гражданская война. Население Пригирота внезапно ушибло осознанием своей самости, и оно немедля поделилось на «северных ублюдков» (переселенцев из Меровии), «южных дикарей» (ассимилированных аборигенов) и «пришлых нахлебников» (иммигрантов из другого мира). Поделившись, занялось любимым делом — каждое сообщество назначило остальных виноватыми во всех бедах, после чего приступили к взаимному уничтожению. Изначально все три категории жителей были более-менее равномерно перемешаны во всех городах и посёлках. Это было сделано специально, чтобы не создавать диаспор, но теперь всё поменялось — «южному дикарю» с низовий Амазонки больше не рады у «северных ублюдков» в Претории. Волна погромов и изгнаний привела к тому, что Пригирот фактически раскололся на три части. На Юге, ближе к Нарнии, сконцентрировались аборигены. В районах, прилегающих к тоннелю, — северяне. А ближе к горам, в промышленном анклаве — переселенцы из погибшего среза. Последние оказались уступающими по численности индейцам, но превосходящими северян, но главное, они составляют абсолютное большинство среди технического персонала заводов. Поэтому их ополчение, в отличие от всех остальных, лучше вооружено и имеет прекрасное снабжение. Опираясь на это, они попытались захватить тоннель, потому что заинтересованы в поставках своей продукции. С этого момента «конфликт на национальной почве» перерос в полноценную гражданскую войну, и тоннель заблокировали. Разорённый войной Север остался без продовольствия, начался голод.