Осколки миров - Кутрис

Я переступил порог. Полковник фон Штауффенберг сидел за своим столом в той же позе, что и накануне. На нём был уже не китель, а тёмно-зелёный полевой мундир, на плечах погоны с зигзагами звания. Перед ним лежала карта, испещрённая непонятными значками.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни вопроса, ни нетерпения. Была лишь привычная ко всему готовность.

— Ну что, капитан? Вы определились?

Я выпрямил спину, по старой, почти забытой привычке стараясь придать своему измождённому телу подобие военной выправки.

— Определился, господин полковник.

В кабинете повисла пауза. Густая и звенящая.

— Вы правы, одному не выжить, — мои слова прозвучали чётко, отчеканивая каждый слог. — Прежде чем дать окончательный ответ, у меня есть пара вопросов.

Брови полковника чуть приподнялись. Но в его взгляде я не увидел раздражения, лишь деловую готовность к диалогу.

— Каких же?

— Первый, языковой барьер. Я не владею немецким. А ваши люди, по крайней мере, те, что пленили меня, не знают ни французского, ни русского. Как я смогу понимать приказы и действовать в строю?

— Разумный вопрос, — кивнул фон Штауффенберг. — Это учтено. Под моим началом есть… специализированное подразделение. Сборная рота, если хотите. Там служат выходцы из двуединой монархии: австрийцы, венгры, богемцы. Среди них есть и те, чьи языки отдалённо похожи на русский. Чехи, словаки. С ними вы сможете объясняться, а заодно и подтянете немецкий. Армейская среда — лучший учитель. Второй вопрос?

Я сделал небольшой вдох, сознавая, что следующий момент покажет, имею ли я дело с человеком чести или просто с расчетливым тюремщиком.

— Вещи, что были при мне. Моё оружие, личные предметы. Их вернут?

Полковник внимательно посмотрел на меня. Его взгляд стал пристальным, оценивающим.

— Наган и японский клинок малопригодны в современных стычках, — произнёс он, и в его голосе вновь зазвучали нотки холодного прагматизма. — Но как память о прошлой жизни… Да, они будут возвращены. После присяги. В том числе это касается и кольта. Что же до рационов и аптечки, это будет считаться казённым имуществом. Вы получите стандартное довольствие. Ваши вещи из баула — одежда, награды, разумеется, ваши. Мы не мародёры, капитан. Мы — армия.

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на столе.

— Устраивают ли вас такие условия?

В его тоне не было ни вызова, ни уговоров. Был простой вопрос, требующий простого ответа.

— Устраивают, господин полковник, — я произнес свои слова, твёрдо глядя ему в глаза. — Я готов принести присягу.

Полковник поднялся из-за стола. Его движения были выверенными, лишёнными малейшей суеты, словно каждое действие было частью давно отработанного ритуала. Он медленно подошёл к стене, где в простом деревянном обрамлении висел флаг. Не красно-золотой имперский штандарт, который я мог бы ожидать, а строгое чёрно-белое полотно с прямым угловатым крестом, напоминающим орудийный прицел. Символ был мне незнаком, чужд, но он дышал холодной безличной силой, словно вобрал в себя всю суровость этого места.

— Встаньте здесь, — его голос прозвучал тихо, но с железной интонацией, не терпящей возражений. Он указал на точку на каменном полу прямо перед столом. — Присяга здесь не имеет отношения к давно исчезнувшим тронам и нациям. Она — клятва верности этому форту. Единственному дому, что у нас остался. И тем, кто в нём живет. Это всё, что имеет значение теперь.

Он обошёл стол и встал напротив меня, выпрямившись во весь свой немалый рост. Его лицо, освещённое светом лампы, было серьёзно и непроницаемо как маска. В его позе читалась многовековая тяжесть командования.

— Повторяйте за мной.

Он начал говорить на том же чистом французском, но слова, которые он произносил, были лишены привычной ему интеллигентской утончённости. Они были тяжёлыми, как булыжник мостовой, и отточенными, как боевой клинок.

— Moi, Pierre Volkov, capitaine, en pleine conscience et de mon plein gré…

(Я, Пётр Волков, капитан, в полном сознании и по собственной воле…)

Я повторял, чувствуя, как каждое слово ложится на душу несмываемым клеймом. Это не была пустая формальность. В тишине кабинета, под взглядом этого человека из другого времени, клятва звучала как приговор самому себе.

— … jure fidélité et obéissance au Fort Siegfried, son commandant et ses lois.

(…клянусь в верности и повиновению Форту «Зигфрид», его коменданту и его законам.)

— Je fais le serment de défendre ces murs contre toute menace, extérieure ou intérieure…

(Я даю клятву защищать эти стены от любой угрозы, внешней или внутренней…)

— … de ne point épargner ma vie dans ce combat, car ici ma vie et mon devoir ne font qu'un.

(…не щадить жизни своей в этой борьбе, ибо здесь моя жизнь и мой долг суть одно.)

Фраза «ne font qu'un» — «суть одно» отозвалась во мне ледяным эхом. Это было окончательное слияние с этим местом, отречение от всякой надежды на иное будущее.

— Je renonce à mes anciens maîtres, à mes anciennes querelles…

(Я отрекаюсь от прежних властей, от прежних распрей…)

В горле встал ком. Россия… Брат… Я проглотил их, заставив себя произнести следующее:

— … et accepte que mon destin soit désormais lié à celui de cette forteresse et de ceux qui l'habitent.

(…и принимаю, что отныне моя судьба связана с судьбой этой крепости и тех, кто в ней обитает.)

— Que cette volonté soit mon armure, et ma fidélité — mon arme.

(Да будет эта воля моей бронёй, а моя верность — моим оружием.)

— Ainsi, je le jure.

(Таким образом, я клянусь.)

Когда последнее слово прозвучало, в кабинете воцарилась густая давящая тишина, нарушаемая лишь треском горящих в лампе углей. Полковник несколько секунд молча смотрел на меня. Его пронзительный взгляд будто проверял на прочность только что выкованную связь.

— Хорошо, — наконец произнёс он, и в этом слове была не удовлетворённость, а констатация свершившегося факта. — Присяга принята. Отныне вы солдат форта «Зигфрид». Ваше звание капитан сохраняется, но пока что номинально. Вам предстоит доказать свою состоятельность в новом подразделении на деле. — Он повернулся к двери. Его голос прозвучал громким, командным тоном:

— Unteroffizier!

Дверь открылась мгновенно, словно часовой не отходил от неё ни на шаг. Вошёл тот же конвоир, но теперь в его позе и выражении лица не было и намёка на прежнюю грубую безучастность. Теперь это была подчёркнутая чёткая выправка подчинённого.

— Вас