Машина смерти - Антон Орлов

Что такого страшного Эмми насочинял о себе и собрался выложить – Саймон так и не узнал. Как не раз бывало в прежние времена в моменты опасности, он ощутил прилив красноречия и начал говорить, проникновенно, сумбурно, не позволяя собеседнику вставить ни слова. О своем безрадостном детстве; о матери-истеричке, которая хотела, чтобы он стал знаменитостью, и колотила его за посредственную учебу; о девчонках, девицах и женщинах, которые над ним издевались; о том, как его незаконно уволили из «Всепланетных Ниарских Новостей». Внезапно он заметил во взгляде Эмми заинтересованность… даже как будто одобрение… Охваченный нервным возбуждением Клисс продолжал говорить: пока его слушают, его не бьют, иногда это выручало, и он благополучно уносил ноги. В горле пересохло, голос стал хриплым, как рвущаяся бумага.

– То, что надо, – усмехнулся Эмми, когда он умолк. – Саймон, никаких улыбок, понял? Будешь разговаривать с девочкой так, как сейчас, – застенчиво, грустно, с расчетом на жалость. Это прекрасно сочетается с твоим жалким обликом. Лейла, репетируйте дальше в этом стиле.

Итак, он прощен. Клисс вдруг почувствовал, что он весь мокрый – сумел же этот сопляк нагнать страху! Пошатываясь, он попятился, тяжело плюхнулся на кушетку… Лейла издала протестующий возглас, он не обратил на это внимания. Что-то под ним шевельнулось, в бедро вонзилась раскаленная игла. Саймон взвизгнул и вскочил; нечто мохнато-сине-зеленое скатилось с кушетки, вихрем пересекло комнату, прыгнуло к Медо на грудь. Клисс с запоздалым ужасом понял, что произошло. Ноги обмякли, он опустился на пол и всхлипнул, потом застонал: боль усиливалась, как будто в бедре поворачивали шипастую иглу.

– Он не сломал ему лапку? – донесся до Саймона озабоченный голос Лейлы. – Бедненький Топаз, он на тебя сел!

– Все лапки у нас целы, – отозвался Эмми, – я проверил. Не надо так дрожать, маленький, успокойся.

Сел на Топаза . На эту воплощенную мерзость… Саймон ощутил рвотные позывы. Эмми и Лейла на него не смотрели: Медо гладил вцепившуюся в чешуйчатый жилет тварь и бормотал что-то нежное, девушка ему вторила.

– Он меня ужалил! – крикнул Клисс. – Помогите, скорее!

Его проигнорировали. Словно он находился один в пустой комнате и перед ним разворачивалось действие голографического фильма, яркий безучастный мираж. Есть ли смысл просить помощи у миража?

– …Топаз еще не взрослый, – объяснял Лейле Медо. – Детеныш. Боюсь, из-за Клисса он получил психическую травму. Идем, погуляем с ним в оранжерее, это должно его успокоить.

Директор дотронулся до встроенного в подлокотник пульта, кресло развернулось, поплыло к двери. Лейла шла рядом, положив ладонь на хромированную раму, ласковая и деловитая, как медсестра в дорогой клинике.

– А я как же? – прорыдал им вслед Саймон. – Мне нужна медицинская помощь!

Никто не оглянулся, только Топаз сердито зашипел.

– Почему он так орет? – донесся из коридора заинтересованный голос Хинара.

– Топаз его укусил, – негромкий смех Эмми. – Окажи ему первую помощь.

Сквозь застилающие глаза слезы Саймон увидел в дверном проеме шиайтианина, тот скалил зубы в недоброй улыбке – изнуренный долгими постами худой дьявол в потрепанных джинсах, желтокожий и желтоволосый.

– Вставай!

Левая нога занемела, раздираемое пульсирующей болью бедро казалось тяжелым и горячим.

– Что-нибудь для транспортировки… – прохрипел Саймон. – Есть еще одно кресло, как у босса?

– Пойдешь сам.

– Я не могу! Мне нужна анестезия.

Хинар засунул руки в карманы, прислонился к косяку.

– Когда ты восемь лет назад подстрелил меня с воздуха, ты спалил мне кожу и мясо на спине. Я корчился и выл на песке среди других таких же обгоревших, без всякой анестезии, пока за нами не прилетела «Скорая помощь». Хочешь лечиться – вставай, никто тебя на руках не понесет.

– Эмми сказал, чтобы ты мне помог, – напомнил Саймон.

– Он не сказал, чтобы я сделал это немедленно, – ухмыльнулся шиайтианин.

Саймон все-таки сумел подняться на ноги и доплестись до комнаты с медавтоматом, спотыкаясь, держась за стенку. Впереди – избавление от мучений, только это знание и вело его сквозь адскую муть сузившегося до размеров коридора затуманенного пространства.

Бедро покраснело, сбоку вздулся твердый багровый бугорок величиной с фасолину. Медавтомат сделал Саймону несколько инъекций – противоядие, анестезия, антиаллерген, общеукрепляющие препараты; прилепил к «фасолине» специальный губчатый пластырь.

Хинар, пока шло лечение, весело насвистывал, потом проводил его обратно, втолкнул в комнату и запер дверь. Несмотря на лекарства, бедро побаливало, и онемение до конца не отпустило. Хотелось прилечь, но посреди кушетки зияла безобразная дыра. Саймон всхлипнул и выругался, собрал разбросанные куски синтелона, кое-как напихал в отверстие. Прикрыл сверху курткой – у него не было даже одеяла. Не снимая обуви, растянулся на кушетке.

Топаза он когда-нибудь убьет. Или пришибет, или пристрелит. Саймон не знал, выпадет ли ему случай безнаказанно разделаться с мерзким созданием, но думать о мести было сладко.

– Я вот здесь ему отметину оставила. – Тина провела пальцем по правому уху. – Острым осколком, как раз перед тем, как он швырнул в меня свою чертову сетку.

– Если он ранен – это примета, – встрепенулся Поль. – Надо сообщить на Ниар, вдруг поймают. Зря мы сразу не сообщили…

– А толку? Он ведь не будет разгуливать по улицам в таком виде. Сейчас он забился в одну из своих потайных нор с медицинской аппаратурой и не вылезет оттуда, пока все не придет в норму. Да он и регенерацию наверняка освоил не хуже, чем мы с тобой.

За окном шел снег, белые хлопья скользили сплошным потоком, его то и дело разрывали курсирующие по горизонтальным траекториям видеозонды президентской службы безопасности. Окно – прорезанная в толстой стене арка с тройным стеклом без переплета – было настолько прозрачно, что возникала иллюзия отсутствия преграды: протяни руку, и почувствуешь нежные прикосновения снежинок. На самом деле преграда была, и еще какая. Тина могла бы пробить кулаком сверхпрочное стекло, но человек с немодифицированным организмом скорее рассадил бы кулак о почти невидимую несокрушимую плоскость.

Внутри было тепло и на манокарский лад уютно. На полу лежали ковры, белые и кремовые, покрытые черной вязью мудрых изречений («Кто машину не на месте паркует, того наказание не минует», «Дела держи в порядке, а домочадцев в строгости», «Кто о долге забывает, тот счастливым не бывает»), на стенах висели голографические пейзажи и портреты государственных деятелей. Строгая темная мебель, мониторы в вычурных корпусах, слепящий позолотой терминал прямой связи с президентом. По уговору, Тина, Стив и Поль не имели права ничего менять в своих апартаментах в президентском дворце: на столь радикальную уступку Манокар согласиться не мог.