Три стороны моря - Александр Борянский

Афина из мира богов

Я должна найти избранника. Мне без избранника тошно.

Успех сложная штука, нематериальная, это не плотская любовь Афродиты. Та может менять любимчиков с каждым подмигиванием Гелиоса,[55]я так не хочу. Я не судьба, чтобы отворачиваться. Настоящий успех, подлинную победу получают один раз, навсегда. Миг достижения застывает во времени. Это то, что нельзя отобрать.

С ними потом случается всякое — я не гарантирую счастья. Да и коллеги зачастую ополчаются против моих питомцев. Я вынуждена постоянно отстаивать свои права. Но мой избранник всегда отважен. Он не боится прогневать кого-то ради меня.

Мы слишком надоели друг другу. Поэтому мы не можем не смотреть вниз. Только там, в полном превратностей, вечно ускользающем мире воплощаются наши стремления, наша воля и, главное, наше отличие друг от друга, которым каждый из нас так гордится, так упивается.

А мир внизу изменчив настолько, что почти не существует. И чем же мы тогда правим?

И кто мы такие?

Гера меня не любит, это ясно. Она не может простить, что я целиком плод и замысел отца моего Зевса. Я его дочь, а не ее.

Морской дядя меня недолюбливает после того, как я выбрала себе резиденцию. Он якобы рассчитывал на тот город, ему не хватает подношений, а я младшая, да наглейшая.

Второму дяде на меня наплевать, ему на всех наплевать: у него свои резоны, он свету белого не видит.

Афродита пыталась склонить меня к неестественной связи, как всех, впрочем, а когда я отказалась, объявила, что у меня вместо сердца — лед, вместо кожи — броня, вместо глаз — отравленные стрелы и что между ногами я, видимо, прячу какой-то секрет, вряд ли хороший. Вдобавок она обозвала меня минервой.

Арес смотрит на меня как на соперницу, во-первых, после выходки Афродиты, а во-вторых, он смешивает войну и стратегию, убийство и победу, попрание врага и достижение цели. Он долго не понимал, для чего я нужна, чем отличаюсь от него. В глубине души он подозревает, что я сильнее.

Гермес обиделся после того, как не сумел украсть у меня палладий.

Аполлон решил, что я буду ему десятой подручной, так сказать, «музой», и, конечно, оскорбился, когда я отказалась играть на флейте. Флейту ломать, правда, не стоило, это я погорячилась, и не стоило обломками избивать Эрато с Талией.

Деметра всерьез считает, будто я заняла место ее Персефоны, похищенной моим вторым дядей. Но разве я виновата, что дядя влюбился в ее дочь, а не в собственную племянницу? Кроме того, забери он меня, я бы его похоронила вместе со всем подземным царством.

Артемида думает, что я унизила ее роль покровительницы родов, рожениц и прочего, так как появилась на свет ненормальным способом, что это прецедент, что лишь она должна быть девственна, а я теперь стану потворствовать всяким неправильным, непорочным зачатиям. Она распустила слух, будто я ненавижу природу, животных, растения… А я люблю природу! Я всей душой за естественный отбор!

Гефест… Ну, с хромого что взять…

Вот такие родственники.

И только отец мой обожает меня, по-настоящему, до головной боли.

А мне больше и не надо.

Прозвучавшие в пустоте восемь нот, конечно, не застали меня врасплох.

— Ну? — спросила я дерзкую.

— Госпожа, простите меня.

— Зевс простит. Ты кто?

— Полигимния.[56]Девочки знают, что я вам ближе, и просили узнать…

— Его у меня нет.

— Простите, госпожа, но Клио утверждает, что он у вас.

— Феб-би! — закричала я. — Я не собираюсь петь под все твои дудки!

Свист-свист-свист… И я поймала одну за другой три стрелы, направленные мне в грудь.

— Привет! С чего ты взяла, что я тебя не люблю?

— Потому что я лучше вас всех. Все вы помните и помалкиваете, что в негласном рейтинге я на втором месте!

Аполлон тонко улыбнулся.

— Ну, допустим.

— Что тебе надо, голый красавец? Ты, наверное, хочешь, чтобы я поучила тебя стрелять из лука?

Он рассмеялся.

— Тебя нельзя не любить. На тебя невозможно сердиться. Я хочу, чтобы ты помогла мне осуществить одну великолепную идею.

— Что за идея? Чья?

— Моя, разумеется. Даже ты способна ее понять.

— В каком смысле? — Мне не понравилось его выражение. Оно пахло реваншем.

— Мысль достаточно сложна и запутана, чтобы ты захотела в ней разобраться. Я предлагаю соединить мою зону всевластия и твою зону всевластия.

— Поподробнее.

— Искусство и стремление к победе. Я стал думать о нас: вот я — вот ты… И знаешь, что получилось?

— Не догадываюсь.

— Новое понятие. Олимпийские игры.

— Что это?

— Я составил проект и предложил его отцу. Я рассказывал с таким вдохновением… Знаешь, что он ответил?

Я отчеканила:

— Надо подождать.

— Точно. Надо подождать лет двести. Я сказал: «Спасибо, что не пятьсот». А он: «Не хотел тебя огорчать. На самом деле надо подождать именно лет пятьсот».

— В чем суть?

— Ограничить зону всевластия Ареса. Чтобы люди испытывали друг друга не в бою, а вне боя. Не ярость, а состязание. Понимаешь, это совсем новое, такого нет. Это не вожделение тела к телу, не драка, не выращивание плодов, не охота, не торговля, не разбой, не ремесло, а иное.