Винделор. Книга вторая - Роберт Д. Митрин

Илай остановился, глядя на него, и тихо сказал, голос его был полон надежды, что дрожала, как лист на ветру:

— Хотел бы, чтоб там всё было спокойно. Осесть хотя бы до конца зимы. Без драк, без интриг — просто жить, как люди.

Винделор кивнул, глядя на город, снег хрустел под его сапогами, и он ответил, голос ровный, но с тенью тепла, что проступала сквозь усталость:

— Может, и выйдет, Илай. Посмотрим, что там нас ждёт. Пошли, не стой — до заката надо дойти, а то поле ночью холоднее леса.

Они шагнули в поле, лес остался позади, его тени растворились в белом, а Тридцать второй лежал впереди, маня дымом и тишиной, что могла оказаться правдой — или очередной иллюзией в этом суровом мире, где Винделор уже не искал сестру, но всё ещё шёл за обещанием, что дал Илаю.

Глава 12

Глава 12

Стоял тихий зимний день, когда Винделор и Илай, два путника в потёртых плащах, с тяжёлыми рюкзаками за плечами, приблизились к воротам Тридцать второго. Холодный воздух колол кожу, пахнущий ржавым металлом и сырой землёй, а под ногами хрустел снег, смешанный с грязью, издавая влажный, чавкающий звук, словно земля жевала их шаги. Ветер, слабый, но резкий, посвистывал в щелях ржавых ворот, будто старый котёл, что вот-вот треснет. Они остановились у входа. Винделор, постарше, в недоумении потёр затылок, пальцы зацепились за спутанные волосы, слипшиеся от мороза и пота. Илай, младший, разглядывал ворота — массивные, изъеденные коррозией, наспех выкрашенные жёлтой краской, что облупилась пятнами, обнажая серый металл. Эта краска, тусклая и грязная, была жалкой попыткой подражать золотым вратам «Тридцать первого». На створках криво намалёван символ — весы, знакомые по их прошлому городу, но здесь они выглядели уродливо: линии неровные, одна чаша выше другой, будто ребёнок, завидующий чужому мастерству, рисовал их дрожащей рукой. Путники переглянулись, их лица, обветренные и усталые, отражали смесь узнавания и брезгливости.

— Странное чувство, — пробормотал Винделор, его голос, низкий и хриплый от мороза, почти растворился в шорохе ветра. — Как будто вернулся домой, но дом этот — дешёвая подделка, которую стыдно показывать.

Они медленно двинулись к воротам, снег под сапогами скрипел, как старые кости, а из щели в створках за ними следили настороженные глаза — узкие, блестящие, как у крысы, что чует добычу. Металл заскрипел, будто стонал под собственной тяжестью, когда резкий голос стражника прорезал тишину, звеня подозрением:

— Кто такие? Откуда идёте в таких плащах? Рюкзаки добротные — где взяли, а? Не здешние, сразу видно!

Илай шагнул вперёд, снег чавкнул под его сапогами, оставляя чёрный след в грязи. Он заговорил, стараясь держать голос ровным, но мороз щипал горло, и слова вышли слегка надтреснутыми:

— Мы путешественники. Недавно покинули «Тридцать первый», сразу после его падения.

— Падения? — переспросил страж, его голос дрогнул, глаза расширились, сверкнув смесью удивления и зависти. — Какого ещё падения?

— Башня Аласадов рухнула, — ответил Илай, глядя прямо в его узкие глаза, где тлела злоба. — Похоронила город под собой. От него остались одни руины.

— «Тридцать первый» пал? — воскликнул страж, и в его тоне проступила радость, пропитанная ядовитым восторгом. Он обернулся к остальным, что прятались за воротами, их тени мелькали в щелях, и крикнул, почти захлёбываясь: — Эй, парни, слышали? Великий и богатый «Тридцать первый» развалился! Вот потеха!

Створки ворот дрогнули, заскрежетали, как старый механизм, что не смазывали годами, и с визгом отворились, пропуская путников внутрь. Шестеро стражей окружили их, их лица — худые, обветренные, с ввалившимися щеками — светились завистливым любопытством. Один, с редкой бородой и шрамом, что рассекал щеку, как молния, шагнул ближе, ткнув пальцем в рюкзак Винделора, его ногти были чёрными от грязи.

— Рассказывайте, ну! Откуда идёте? Как там было? — его голос дрожал от нетерпения, а запах кислого пота и дешёвого табака ударил в нос.

— Мы приехали с караваном в «Тридцать первый» из Двадцать… — начал Илай, но его перебил другой страж, с жёсткими глазами и кривой ухмылкой, обнажившей гнилые зубы:

— Да плевать, откуда вы! Про падение давай! Башню видел, как она рухнула?

Илай замялся, растерянно кивнув, и продолжил, голос его стал тише, почти заглушённый скрипом снега и далёким звоном молота, что доносился из глубины города:

— Да, видел. Сперва трещина пошла по восточной стороне башни, потом она наклонилась. Мы бросились бежать — в городе начался хаос, все грабили друг друга, резали.

— Вот идиоты! — засмеялся страж со шрамом, хлопнув себя по колену, его смех был резким, как лай собаки, и эхом отразился от ржавых ворот. — Зажравшиеся выскочки!

— Так им и надо! — подхватил другой, с кривыми зубами, завистливо скривив рот, его дыхание пахло прогорклым жиром. — Они там в золоте купались, а теперь что?

— А дальше? Дальше-то, что было? — нетерпеливо спросил третий, шагнув ближе, его глаза блестели, как у ребёнка, что завидует чужой игрушке, а пальцы нервно теребили ремень ружья.

Винделор подключился, его голос стал низким, почти загробным, словно он делился страшной тайной. Он медленно повернулся к стражам, глаза его, тёмные и усталые, цепляли их жадные взгляды:

— Потом мы вышли через ворота, отошли немного и услышали жуткий треск — как будто кости земли ломались. Поворачиваемся, а там…

— Ну, не томи, давай! — выпалил первый, почти подпрыгнув, кулаки сжались, ногти впились в ладони.

— Башня начала медленно, очень медленно наклоняться, — продолжил Винделор, растягивая слова, его взгляд скользил по их лицам, ловя алчность и зависть. — И кажется… да, точно — я видел, как из окон на землю посыпались сотни, нет, тысячи золотых монет. Фарфоровые вазы, картины, резная мебель — всё это падало на головы мельтешащих внизу горожан, а они кричали, хватали, резали друг друга за это. Кровь текла рекой, смешиваясь с пылью.

Стражи замерли, рты приоткрылись, глаза широко распахнулись, блестя завистью, что пожирала их изнутри. Один сглотнул, другой стиснул кулаки, шепча: «Золото…» — его голос дрожал, как ржавый колокол, что бьёт в пустоте.

— А потом — бам! —