Разведчики - Вячеслав Шалыгин

– Тоже так подумал. После сорок третьего их на фронте никто не видел.

– Откуда такие сведения? Это вам ефрейтор Покровский сказал?

– А при чем тут Покровский?

– Он ведь воевал на Кавказе, сталкивался с этими «эдельвейсами».

– Ну и что? Я много с кем сталкивался, но не отслеживаю боевой путь вражеских подразделений.

– Вот видите…

– Что тут видеть? Никакой связи нет, я уверен.

– Разве я сказал, что прослеживается связь? Вернемся к атаке. Кто шел в первой линии?

– Солдаты.

– Обычные солдаты?

– Нет, не обычные. Их было трудно уничтожить. Пули их не брали, гранаты – с трудом.

– Что значит «их не брали пули»? Они были в доспехах?

– Насколько я понял, нет. Но даже несколько очередей только вышибали из них какие-то ошметки. Крови я не видел.

– Вы понимаете, что несете ахинею?

– Я рассказываю, как было. А что это – ахинея или мракобесие, как выражается Стасенко, решать вам, товарищ майор.

– Может быть, вы просто увидели то, что вам подсказал страх?

– Думаете, меня можно напугать простой атакой?

– Не простой атакой, а очень мощной, как показывают другие выжившие свидетели.

– Покровский так сказал?

– Свидетели, – подчеркнул Золкин, – утверждают, что немецкие солдаты продолжали вести бой, даже потеряв конечности. Как такое может быть?

– Не знаю. Спросите у врачей. В сорок первом и начале сорок второго у захваченных «языков» я часто находил коробочки с таблетками. В основном это был «первитин», такой стимулятор…

– Я знаю, что это. «В основном»? Было что-то еще?

– В середине сорок третьего мы взяли офицера, у которого при себе имелся новый препарат. «Язык» рассказал, что это не наркотик, к нему нет привыкания и он не затуманивает рассудок. При этом он придает сил, смелости и существенно повышает болевой порог. Человек не чувствует боли, даже если получает тяжелое ранение.

– Чувствовать или не чувствовать – это половина проблемы. Если повреждение серьезное, человек погибает вне зависимости от ощущений. Вы же рассказываете, что немцы продолжали атаку, получив несколько очередей из автомата. Видите разницу?

– Конечно, вижу. Но объяснений у меня нет. Только факты.

– Хорошо. Подойдем к вопросу иначе. Вы допускаете, что атака этих «неубиваемых» немцев как-то связана с содержимым взорванного состава?

– Если в качестве связующего звена взять егерей из «Эдельвейса», допускаю.

– То есть найденное в уцелевшем вагоне оборудование может оказаться чем-то вроде лаборатории по превращению простых солдат в берсерков?

– В кого?

– Мне сказали, что вы довольно грамотный и начитанный человек. Неужели не читали? Скандинавский эпос…

– Только русские былины.

– Это довольно близко. Но не суть. Древние викинги, если по-русски – варяги, это слово вы наверняка слышали, могли входить в состояние берсерка. Это что-то вроде ярости, но не безумной, а с сохранением способности вести тактически грамотный бой. Что самое важное, эмоции подкреплялись объективными изменениями в организме. Увеличивалась сила, выносливость и почти не кровоточили полученные в бою раны. Похожий случай?

– Вроде того, – Филин пожал плечами. – Немцы известные экспериментаторы. Если не стеснялись держать солдат на стимуляторах, запросто могли и дальше пойти в своих опытах. Я только не понимаю, товарищ майор, почему вы обо всем этом со мной беседуете? В медицинской химии… или как лучше сказать… в фармакологии я не разбираюсь, хоть и начитанный.

– Вот мы и подошли к главному, капитан.

– К чему?

– К вашей роли, Филин, в этом заковыристом деле. К вашему заданию, полученному в абвере. – Золкин вдруг подался вперед и пронзил-таки капитана ледяным буром. Нет, теперь это оказался серый ледяной стилет, а не бур.

– Абвера ведь больше нет. – Филин едва заметно усмехнулся. – Что-то другое теперь вместо него. Или я ошибаюсь?

– От перемены вывески суть не изменилась. – Майор повысил голос. – Как мало времени понадобилось, чтобы тебя завербовать, я удивляюсь! Что тебе пообещали, Филин? Железный крест? Мешок золотых зубов, вырванных у евреев в концлагере?!

– Не пойму, кого вчера контузило…

Удар у Золкина оказался отменный, поставленный. Хлесткий, без замаха, точный и оглушающий. Именно оглушающий, поскольку метил майор Филину в ухо. Звон пошел, как от церковных колоколов, да не только в пострадавшем ухе, а внутри головы. Она будто бы превратилась в большой набат.

Но Филин усидел на шатком стуле. Удивительно, но факт. И это, похоже, удивило не только Никиту. Золкин потер кулак и внезапно опять сменил гнев на милость.

– Ты пойми, капитан. Если запутался или испугался, я пойду навстречу. Решим эту проблему. Лагеря не миновать, тут уж, как водится, но хотя бы к стенке не встанешь. Разве не куш? Жизнь ведь одна.

– Не понимаю вас, товарищ… гражданин… майор.

– Все ты понимаешь. – Золкин вздохнул и посмотрел на капитана почти с участием, как добрый наставник или вовсе отец… ну или сердобольный отчим. – Кто состоял в твоей диверсионной группе? Подполковник Васнецов, старшина Бадмаев и ефрейтор Покровский – это установленные лица, тут вопросов нет. Кто еще? Кто-то из штарма?

– Я из штаба армии никого в глаза не видел.

– Значит, так и запишем? Не отрицаешь, просто лично не знаком с агентурой высшего звена?

– Ничего мы не запишем. – Филин прислушался. В ухе больше не звенело. В голове тоже. Организм снова выкидывал загадочные фортели. – Мне ваши обвинения обидны, вот это запишите.

– Отрицаете все, значит?

– Не все. Земля вращается вокруг Солнца, например, это отрицать глупо. – Филин поморщился и склонил голову. – Бейте в другое ухо, а то вы правый кулак ушибли.

– Вот засранец! – вполне искренне проронил Золкин и опустил уже занесенную для второго удара руку.

Майор сел на свое место и достал из кармана коробку папирос «Казбек». После «Герцеговины Флор» эти считались лучшими на вкус, только слабоватыми. Филин сам не курил, но слышал от ребят.

– Кури, капитан. – Золкин протянул папиросы Филину, но так, чтобы тот непременно подался вперед, когда будет брать. Известная уловка.

– Слабоваты. – Никита остался сидеть как сидел.

– В сравнении с чем? С немецкими сигаретами?

– С махоркой.

– Все-то вы, фашистские диверсанты, знаете. – Золкин откинулся на спинку стула. – Вот послушай, как я вижу всю картину. Завербовали вас всех по-разному. Васнецова еще в сорок первом, когда он из окружения выходил. Дали ему задание дослужиться до приличного звания и занять определенную должность в разведке, чтобы без проблем связь держать с абвером. Разведчики ведь сами по себе, в своем соусе варятся. Пойди проконтролируй, с кем они якшаются и какие дела у них за линией фронта. Ефрейтора Покровского немцы на Кавказе срисовали, обработали да отпустили. А Бадмаева вы сами по его темноте да по невежеству сообщником сделали, вслепую. Жаль его, басурманина, – так ты его называешь? – да только незнание не освобождает от ответственности.