Плацдарм - Игорь Недозор

Костюк с Эйгахалом, поклонившись, сели.

— Итак, вы пришли просить помощи у обители.

— Именно, — подтвердил Эйгахал.

Говоривший кивнул, а затем коснулся бронзового маленького гонга, и в комнату беззвучно вошел слуга, внеся низенький столик и разместив на нем дымящийся сосуд. Это была чаша, снаружи богато украшенная серебром и фарфоровая внутри. На дне ее едва тлели угольки. Прежде чем поставить чашу перед собравшимися, слуга взмахнул ею в воздухе, и угли вспыхнули ярким пламенем. Потом он поместил справа от чаши резную шкатулку и удалился так же беззвучно, как и прибыл.

Костюку вдруг стало не по себе, но он не подал виду.

— Крайне необычная встреча… — проговорил жрец. — И в принципе невозможная. Но она случилась, а значит, в ней есть смысл, пусть даже мы его не понимаем… Я Курм-Сан, так меня когда-то звали в миру. Этого пока достаточно. Здесь не имеют значения титулы и родовые имена… — Говорящий чуть подался вперед, пристально вглядываясь в лица собеседников. — Я знаю, что ваше желание помочь миру — искреннее. — Жрец опять откинулся назад. — Это хорошо.

Наступило долгое молчание. Потом вступил в разговор другой из хозяев:

— Продолжай, Курм.

— Ты же знаешь, Ноше, мы не можем говорить о деле напрямую. И хотя ситуация сложилась чрезвычайная, мне трудно говорить об этом. До сих пор пребываю в сомнениях.

— О чем тут можно раздумывать? — вдруг заявил третий. — Этот мир подошел к самому краю бездны. Даже тут можно почуять запах мертвечины от того кладбища, каким совсем скоро станет Аргуэрлайл. Неназываемый уже здесь, совсем рядом, и слуги его являются все чаще и чаще, остановить их невозможно… Ты ведь слышал, что уже есть целые обширные области в северных лесах, откуда бегут люди, и десятки деревень и городков ныне принадлежат нежити и нечисти?

— Что я могу сказать тебе, Ромву? — ответил Курм-Сан. — Мир начал портиться задолго до нашего рождения. Не меньше двухсот лет минуло с тех пор, когда темные твари впервые явили себя, но кому интересны дела края мира? Ты сам читал летопись, оставленную Хранителем Грону, что ходил на Ледовый материк…

— Но что с того? — возразил Ноше, как будто двух чужаков тут не было. — Здесь, в обители, мы отрезаны от всего мира.

— Да, и эти двое — первые за восемьдесят лет сюда допущенные извне.

— Даже когда земляки уважаемого чужинца прожгли проход в наш мир Первичным Огнем, ты так не волновался, — возразил Ноше.

— Это правда. Но что из того? Мы Хранители Последних Тайн…

Увидев на лице Костюка недоумение, Курм-Сан пояснил:

— Когда-то древние мудрецы, закладывая первые камни Канташараса, а было это после завершения тех великих битв, что разрушили прежний мир, решили, что знание не должно погибнуть и быть забытым. Они постарались спрятать знания, оставшиеся от старой цивилизации. Те знания, что могли погубить мир, но при этом могли и спасти его… Что-то они уничтожали полностью, а что-то записывали в книги. Потом они взяли учеников, и те выучили пятьдесят получившихся книг наизусть — до знака и буквы. Затем книги были сожжены.

Шестеро Хранителей из девяти собираются здесь раз в год, чтобы исполнить обряды чтения книг и сравнить то, что помнят, дабы не упустить ничего важного.

Жрец мягко улыбнулся.

— Не единожды, и даже не десяток раз это знание пробовали взять у нас силой, но почему-то ни одно войско не смогло проникнуть в Канташарас. Надо ли говорить почему?

— Но сейчас что-то изменилось? — отрешенно осведомился Костюк, уже зная ответ.

— Да, — кивнул Курм-Сан. — Теперь мы узнали, не спрашивай как, что Ундораргир может прийти и разрушить обитель. И мы решили вмешаться и помочь. Послезавтра ты, твой наставник и я отправимся в некое место и возьмем там нечто, чем можно попытаться остановить ангали… Но сначала выслушай кое-что…

После разговора Алексей вышел на террасу.

Был погожий вечер. Удивительно теплый и приятный для этого времени года. Тяжелый пряный аромат курений, растекаясь в воздухе, навевал неподходящие воспоминания о церквушках-каплицах в родном Закарпатье, о строгих европейских католических храмах и о Земле… О мире, который он, скорее всего, больше не увидит, но который, возможно, доведется спасти…

В небе сквозь прозрачную дымку во всей своей красе сияли звезды. В храмах и монастырях один за другим гасли огни. Послышался жалобный вой собаки, принесенный откуда-то издалека едва уловимым ночным ветерком. Из деревни у ворот донесся ленивый ответный лай. Где-то слабо и монотонно гундел жрец — благочестивый туземец, наверное, пытался вымолить благосклонность какого-то местного бога, а может, просто просил прощения за то, что предавался блуду со стряпухой или кухаркой вместо молитвенного бдения.

Вдали, за высокой стеной хребта Хао, садилось солнце. И закат окрашивал вершины гор кроваво-красным, словно бы на него уже упали отблески исполинского пожара, который охватывал Аргуэрлайл…