Когда наступит ночь - Алексей Селецкий

– Слышь, паря, я на Гнилуху так выйду, не знаешь? Говорят, там грибов этой осенью – море.

– Выйдешь, только потом свернуть надо будет. По просеке иди, до столба между шестым и седьмым участками, за ним тропа направо отходит. По ней прямо.

– Ну, спасибо, а то я на Гнилуху через эти места только раз ходил. А ты что, лесник здешний?

– Нет, я в охотхозяйстве, стажер.

– А-а, Юнату в помощь прислали! – обрадовался мужик. – Это хорошо, а то он запарился в последнее время, городских много наезжать стало. Слышь, стажер, а насчет грибов – точно?

– Точно. По краю луга, где вырублено, смотри. Только не рви, а срезай. Нож есть?

– Обижаешь, стажер! Что ж я, без понятия! Ну, пойду я. Привет начальнику передавай, от Сереги из Терешки.

Туп, туп, туп – шаги удалялись. Мышка высунулась из-под куста, повела носом, подозрительно блеснула темным глазком на Александра. Забавно пошевелила ушами, вслушиваясь в затихающие удары сапог. Вот оно что! Действительно, ни один зверь так не ходит. У каждого через десяток-другой шагов обязательно задержка: воздух или дерево понюхать, препятствие переступить, поинтересоваться чем-нибудь вкусным. Человек идет, как робот. Лесные жители так мерно, целеустремленно только спасаются от кого-то, уходят из плохого места подальше. Вот все остальные и настораживаются. А шаг с ударом всей подошвой далеко по земле отдается. Ну что, будем учиться у мышей? И ходить все время только звериным шагом. Волчьим. Как в разведке учили. Эх, и ноги же разболятся!

Пестрая подмигнула из-под куста и умчалась по своим делам.

С тех пор начало постепенно проявляться чутье. Не возвращаться, именно проявляться. По-новому. То, чему его учили Древние, было и похоже, и не похоже на открывавшееся в лесу. Уроки Николая Ивановича, Олега, командира – это были вопросы с заранее известными ответами, уже решенные задачи. Оставалось только следовать проверенной методике и получать свою оценку. Лес задавал вопросы и не подсказывал ответ. Слышимый не ухом, а руками шорох глубоко под землей – водные потоки? Ход соков в корнях? Ворочающийся в норе хомяк? Или вообще восприятие той связи между деревьями, о которой наука только догадывается, но еще не может доказать?

Первые ответы получил с помощью лопаты. Вот эта бурая полоска, еле заметно различимая под землей – корешок. Это пятно, холодное, если провести над ним рукой – сырой комок среди сухих. Синеватая искорка, разгорающаяся ярче, если поднести железо – потерянная или выброшенная Натанычем ржавая гайка…

Со временем пришло и понимание живого. Мог угадать, где и чем именно довольно чавкают кабаны. Зачем именно долбит кору дятел – ищет личинок или решил расширить дупло. Как реагирует на это дерево. Кто кому сильнее мешает – старый дуб или проросшие неподалеку осинки. Людей вообще чуял сразу – где чужак вошел в лес, насколько может повредить. Одного только никак не мог различить на расстоянии – своего шефа. Видимо, лес уже давно считал егеря частью себя самого, не отделяя от остальной живности.

Вернулось чувство опасности. Зашел однажды на полянку с пепелищем, прикрытым листопадом, с рухнувшим деревом, на котором бурели высохшие потеки крови – и отшатнулся. В этом месте был готов вытеснить любого человека, придавить, отбросить опасного двуногого пришельца. Через несколько минут по кронам из-за спины прокатилась шелестящая волна – признали своего. Тугой, болезненный комок в груди растекся и исчез. Попробовал подойти к упавшему дереву – шиповник схватил за куртку и штаны мягко, но настойчиво. «Не ходи туда! Опасно!» Согласился с лесом. Заодно вспомнилось, какими видел подобные места при помощи «верхнего зрения». Теперь эта полянка казалась черно-красной среди серого, засыпающего леса.

Домой возвращался только для того, чтобы выспаться и поесть. Иногда брал спальный мешок, кусок полиэтиленовой пленки вместо палатки – октябрьское небо протекало, как старая кастрюля – и оставался ночью в лесу. Сперва разжигал костер, потом уловил недовольство леса. Научился обходиться теплом своего тела и палой листвы, в которую зарывался, как зайчонок. Темнота ему мешала все меньше.

А вот присутствие «потусторонних» сил почувствовать не удавалось. И настроение, чувства людей оставлись закрытыми. Впрочем, на ком было проверять себя?! При редких встречах в лесу реакцию можно было предсказать заранее. Идешь, любуешься пейзажем – и вдруг навстречу человек с ружьем. Настороженность. Опаска. Выяснение, кто есть кто. У охотников – легкая неприязнь. Кое у кого и злоба. Облегчение – при прощании. Все это было слишком отчетливо написано на лицах, слишком хорошо улавливалось по глазам и голосу. Никто не таил мысли, не было несоответствия между тем, что видел и чувствовал.

Самой большой загадкой оставался Юрий Натанович, Юнат, как его прозвали местные. Не удавалось его ни понять, ни почувствовать. Даже когда он явно на что-то злился, это можно было услышать, но не учуять. Словно и не человек, а кукла говорящая – изнутри не выплескиваются ни яростное алое пламя, ни нежная зелень, ни желтые всплески беспокойства. Хотя вполне может быть, что Александр просто улавливал этого. Не хватало нового чутья, человек все-таки сложнее зверя и дерева.

Сам Натаныч метания своего стажера по лесу замечал, но относился к ним с добродушной усмешкой. «Бегаешь? Ну, побегай, побегай! Для лесу оч-чень полезно! И мне, старому, работы-то поменее!» – сказал он однажды с видом дряхлого деревенского деда. И уехал на неделю в город – в госпиталь, обследовать позвоночник, из-за травмы которого пришлось оставить авиацию. Сначала Александр испугался ответственности. Потом вышел на обход и понял, что он не один. Лес поможет.

Смутное беспокойство пришло в самом конце месяца. Холмы за рекой начали притягивать сильнее – и в то же время раздражали. Хотелось сравнять их с землей, разметать по камню, по песчинке. И само место, где они стояли, выжечь и перепахать. Александр стал все чаще вспоминать выгоревший круг, по ночам опять виделся фиолетовый туман с жалящими золотыми змеями. Уходил ночевать в лес, к старому дубу – туман исчезал, но вместо него появлялся и дергался на дереве выпотрошенный заживо поросенок. Во время очередного обхода поймал себя на том, что свернул с привычного маршрута и идет к черной поляне. Выругался, развернулся и пошел обратно – тяжело, словно по грудь в воде. Каждый шаг требовал заметных усилий.

Тридцатого под вечер вернулся Натаныч, поглядел на осунувшееся, потемневшее лицо и поблекшие глаза Александра, присвистнул.

– Ого, Санек! Как это ты себя умудрился до такого довести?! Лень было еду готовить или спать в одиночку боялся? Ну-ка, выкладывай, что тут без меня случилось!

– Да ничего не случилось. Давит что-то, и все. Может, погода, может, еще что…

– Вот и расскажи, что именно. Давай, давай, я же вижу, что сам знаешь. В лесу что-то случилось? Шалил кто?

– Все нормально. На вверенной мне территории чрезвычайных происшествий не было.

– Ты мне голову не морочь, по уставу мы свое прожили. Нас тут трое, все свои – ты, да я, да лес кругом. Зиму нам здесь сидеть вдвоем, за это время ты или засохнешь, или повесишься, или на меня тигром кинешься. Выкладывай, говорю! Как на духу! Не бойся, смеяться не стану и санитаров не вызову. Я ж тебе говорил, навидался всякого. Без причины человек до такого состояния себя не доводит.