Начерно - Е.Л. Зенгрим

Тварь теряет ко мне интерес. Одарив меня плевком, она отворачивает голову. Размазывая слизь по лицу и шее, я успеваю заметить, как скошенная черепушка противоестественно плавно, по-совиному очерчивает полукруг на бесформенной шее. Щупальца ее напрягаются и пружинисто сигают к Лиху.

Парень вскрикивает, но тварь уже нависла над ним смертельной аркой, и отвратные мешки перетекли по телу к добыче с гадким чревным бульканьем.

– Бруг! – не своим голосом вопит Лих, вдавленный шишигой в самое хламье. – Оно сейчас… Помоги, курва!

Вдруг под кадыком у меня щелкает, и сквозняк гладит по липкой шее. Я подношу руку к горлу – и глуповато ухмыляюсь: ошейника нет, пальцы касаются кожи. Она сопрела, под щетиной зудит нечеловечески, но как же я рад! Всё равно что отрастить конечность из культи, вот на что оно похоже. Под ногами раздается лязг – так заканчивает свое движение заостренный болт. Он ввинчивается в обломок размокшей фанеры у моего башмака и дырявит насквозь. Чертов болт на чертовом ошейнике. Раскрытом, перемазанном слизью ошейнике. Получай, гремлинова приблуда! Ошибка механика или слизь шишиги тому виной – плевать! Никакому прогрессу не удержать таборянский дух Бруга.

– Бруг! – режет по ушам вопль Лиха. – Быстрее, шрюп тебя…

Голос его захлебывается, и у меня пересыхает во рту. Я вижу, как шишига расползлась над парнем, точно вязкий шатер, и не видно уже ни синего дергания бриджей, ни благородного блеска стали.

Я переношу вес на ногу, порываюсь скакнуть к твари… но какой-то внутренний голос вдруг осекает: «Что удумал, Бружище?! Поводку кирдык, а ты всё цацкаешься?» Мозг обманывает меня, рисует Лиха трепыхающимся, хлебнувшим горькой слизи. И следом напоминает о другом Лихе. Том, что проткнул шпагой зверюгу, когда она уже готовилась провернуть со мной непристойную пошлость. «Беги со всех ног, Бружок! – истерически верещит голос. – Спасай свой крепкий зад!»

Надо скрыться в темноте коллектора и тут же выбросить из памяти всё, что знаю о Лихе. Я свободен, пса крев! Почему же тогда ты медлишь? Нельзя привязываться к людям, они лишь пометки на полях твоей истории. А Лих – просто придурок, самовлюбленный мамкин садист с манией дуэлянтства. Но разве не такие нравятся Бругу? Если так, то мир и впрямь станет без Лиха… скучнее. А еще цех. Хремовцы не оставят меня в покое, настучат констеблям. Спрячут Цепь за десятью замками, а весь город станет гоняться за мной, как волки за зайцем. Нет, Бруг, ты спасешь пацана не из слабости, а из холодного расчета.

«Ты размяк, братан! – негодует голос. – Рви отсюда!»

И я, схватив с земли ошейник, рву. Разбегаюсь, отталкиваюсь от помойной кучи – и прыгаю.

Шишига свистит, когда наточенный болт впивается ей в спину. Щупальце лениво дергается, взмахивает над моей головой, словно отгоняя муху. Башмаки скользят, левая рука вязнет в желейной туше, но я упрямо взбираюсь по ней, раз за разом вонзая ошейник в водянистую плоть. Меж пальцев сочится липкая пена, пучась из свежих проколов. Руки хватаются за ровный край башки-блюдца. Я подтягиваюсь, сажусь на загривок шишиги – и пропадаю в отражении жидкости, что плещется в выемке ее головы. Лужица идет рябью. Смазывает и горбатый таборянский нос, и глаза – черные, бешеные… Это мои глаза и не мои сразу, ведь смотрят они с чуждым мне смятением.

Я шумно выдыхаю. А после, приложившись к выемке губами, начинаю пить.

Первый же глоток сводит горло спазмом. Глаза слезятся, лицо дергает, как от падучей болезни. Я давлюсь, задыхаюсь, но пью. И не перестаю, даже когда шишига свистит и щупальца ее оплетают ноги. Тварь покачивается и опадает подо мной, но холодные отростки всё тянут, да так, что трещат швы на животе. Последний глоток я чуть не выплевываю обратно; в глазах мутнеет, а пальцы разжимаются сами собой. Загривок шишиги стал вдруг необычно жидким, и я слишком поздно осознаю, что увяз в нем по пояс. И продолжаю тонуть.

«Вот же дрянь, Бруг…» – успеваю подумать я. А потом слизь растворяет все мысли.

Глава 6

Шваржаг

Бруг. Рюень, 649 г. после Падения

Догма первая: цеховое братство служит Бехровии и ее народу без оглядки на расу, пол и прожитые лета.

Догма вторая: цеховое братство ставит своим долгом охранять Бехровию от психических и чудовищных угроз, не жалея ни здоровья, ни психики, ни жизней своих.

Догма третья: цеховик обязан почитать мастера как отца своего или мать, ибо мастер – голова братства, а цеховики – тело его.

Догма четвертая: любой, кто вступил в цех добровольно, волен покинуть его, если не занят поручением; любой, кто вступил, спасаясь от казни или каторги, покинет братство лишь в гробу.

Первый мастер Единого цеха Яков, отрывок из «Догматов цехового братства»

– Вставай, новобранец.

Я пробуждаюсь от резкого толчка. Удар тупой болью отдается в боку. Распахнув глаза, тут же встаю на четвереньки, и меня начинает тошнить, долго и мучительно. Изо рта хлещет вязкое, со вкусом старой вонючей тряпки, никогда не знавшей стирки… В какой-то момент даже кажется, что гортань вот-вот разорвет, а челюсть вывихнет.

– Фу-у-уф, Пра… – Кажется, всё. Кое-как сев, утираю губы рукавом. – Как же погано… Чего мы так напились?..

– Не знаю, дядя. – Лих тяжело опирается на шпагу, одетую в ножны. – Но оно, походу, сдохло.

Обрывки воспоминаний складываются воедино. Всё вокруг в отвратном желе. Я в желе, Лих в желе. Кажется, я сам теперь состою из этого желе. Самое настоящее Бругожеле. Где-то такое уже было…

Замечаю под ногой Лиха большущую белую чашу. Скорее, гигантский кубок, только дырявый – две дырки поменьше и одна огромная, откуда еще продолжает капать слизь. А вместо ножки у кубка – коротенький отросток, как бы собранный из толстых позвонков зобра…

– Точно сдохло, дружище, – чихнув остатками студня, подтверждаю я. – На черепушке стоишь.

– О, вона как… – Устало покачнувшись, Лих отступает.

Приняв поданную руку, я с трудом встаю. И, превозмогая боль в боку, со всей дури опускаю на череп шишиги тяжелый башмак. Когда мягкие кости лопаются, раскрывшись бледным цветком, запускаю руку внутрь.

– Ну и гадость. – Лих шумно вздыхает, а щеки его бледнеют. – Ты там что, золото хочешь найти?

– Не всё золото, что