Стёртая - Тери Терри

Ее сын? Мой… брат?

– Кайла, что случилось?

Но я качаю головой. Вижу, что он разочарован, но сказать не могу. На его лице как будто написано: ты мне не доверяешь? Однако Эми взяла с меня обещание, и нарушить его я не могу.

После полудня все как в тумане. Уровень держится около 5, как всегда после бега, но мысли разбегаются. Как смогла мама взять нас, меня и Эми, если ее сына убили террористы? Если еще раньше так же погибли ее родители? Если тебя зачистили, значит, ты сделал что-то по-настоящему плохое. Что, если я – террористка?

Обед проходит как-то неестественно жутко. Мама не сводит с меня глаз, как будто пытается поймать на чем-то. И мне приходится сидеть ровнее, есть брокколи – которая, как я ни стараюсь, все равно застревает в горле – и отвечать на бессмысленные вопросы о школе. Может, ей нужен предлог, чтобы отослать меня обратно? Вернуть, как Тори?

Эми надо готовиться к тесту по математике, и я вызываюсь мыть посуду. Надо собраться и сделать все правильно: составить тарелки, вытереть стол. Блюда держать аккуратнее и…

– Что с тобой сегодня?

Я резко оборачиваюсь и сбиваю локтем стакан. Он падает на пол, разбивается, и осколки разлетаются по сторонам. Мама вздыхает, а я хватаю щетку и совок и опускаюсь на колени, чтобы подмести мусор.

– Извини.

– Кайла, это просто стекло. Невелика потеря. И ты скажешь мне наконец, что случилось?

Я смотрю на маму, смотрю по-настоящему, и вижу, что она никакая не Дракоша. Вижу обеспокоенное, а не сердитое лицо, и она протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

– Так что, м?

За глазами начинает покалывать, и я отчаянно моргаю, но это не помогает.

– Ну?

– Ненавижу брокколи, – выдавливаю я, и слезы катятся по щекам. Но, конечно же, плачу я не из-за этого, ведь так? Дело не в том, что я возненавидела брокколи в тот первый раз, когда попробовала ее несколько дней назад. Мой организм узнал вкус сразу, как только она оказалась во рту. Словно я всегда – еще до того, как меня зачистили, – не любила эту капусту. Что бы они ни говорили, я не новый человек. И что бы я ни сделала, часть той меня все еще живет, спрятавшись где-то внутри. Пока эти мысли ворочаются в голове, слезы продолжают литься, и рыдания сотрясают тело, как будто оно никак не соединено с мозгом. Почему? Я не понимаю.

«Лево» начинает вибрировать, и мама негромко ругается и тащит меня в гостиную, на диван. Приносит Себастиана, готовит горячий шоколад. Сидит со мной. Растирает мне плечо. На коленях мурлычет кот. Ее лицо – непонимающий вопрос.

– От меня слишком много проблем, – говорю я наконец, нарушая тишину. – Вы хотите отослать меня обратно.

– Что? Конечно, нет. Почему ты так говоришь?

Я рассказываю о Тори, которую вернули. Мама слушает, но не удивляется.

– Тори? Та милая девочка, что была с Беном на выставке, да?

Я киваю.

– Что с ней случилось?

Мама медлит с ответом.

– Пожалуйста, скажи мне.

– Я действительно не знаю, – говорит она, но видно, что ее выводы недалеки от наших с Беном: ничего хорошего. – Но, может быть, ее мать и не имеет к этому никакого отношения.

– То есть как?

– Девочка была языкастая, дерзкая. Возможно, кто-то услышал и решил, что она не выполняет условия контракта. Понимаешь? Ей предоставили второй шанс, но она оказалась недостаточно благодарной.

– Кто-то услышал? Кто же, например? Неужели все вокруг только и шпионят за мной все время? – Я оглядываюсь, как будто везде за мебелью прячутся невидимые глаза и уши.

– Все не так плохо, Кайла, – мягко говорит мама. – Регулярные доклады составляют немногие: учителя, медсестра, наверно, доктор Лизандер.

– Ты докладываешь обо мне? А папа?

– Конечно. Это часть договора, который мы подписали, когда брали вас с Эми. Но ты не беспокойся, я никогда не скажу ничего такого, что вызвало бы у них тревогу. Понимаешь?

Показалось ли мне только или она действительно подчеркнула слово «я»?

– Послушай меня, Кайла. Я не собираюсь отсылать тебя. И я этого не сделаю.

– Несмотря ни на что?

– Несмотря ни на что. И я больше не стану заставлять тебя есть брокколи.

В тот же вечер, уже лежа в постели и чувствуя спиной теплое урчание Себастиана, я не сразу вспомнила, из-за чего так расстроилась. Но я знала, что – как в случае с нелюбимой брокколи, умением водить машину и рисовать левой рукой – никогда не рыдала так, как сегодня. Я не знала, как плакать, у меня это плохо получалось, потому что я этого не делала.

Кем бы ни была Кайла, во мне есть другая личность, скрытая, прячущаяся. И вот ее-то я боюсь больше всего.

Сначала звук.

Царапающий, заканчивающийся глухим шлепком. Как будто кто-то скребет металлом по шероховатой поверхности. Или втыкает лопату в песок, поднимает и сбрасывает. И так снова и снова.

Открываю глаза.

Не лопата – мастерок. Подбирает раствор, шлепает его на верхний ряд кирпичей… где-то вверху, надо мной.

Кирпичи ложатся по кругу, стена растет. Стоит немного развести руки, и они упираются в грубоватую поверхность стен. Ряд за рядом, они все выше и выше. Единственный свет – тусклый, меркнущий кружок в вышине.

Я в башне без окон и дверей. Верхний край стены высоко надо мной и с каждой секундой уходит все дальше.

Внезапно кружок света вверху исчезает. И скребущий звук сменяется тишиной.

Вихрь паники внутри сменяется злостью. Я стучу в стену, пинаю и толкаю, снова и снова, и наконец наваливаюсь на нее. Сидеть здесь невозможно, слишком тесно; голые ноги и руки сбиты в кровь.

– Выпустите меня! – кричу я.

Открываю глаза. Два кружочка отраженного света смотрят на меня в темноте. Моргают. Себастиан?

Сажусь, включаю прикроватный свет. Себастиан рядом со мной на кровати, шерсть торчком, хвост распушился, и на моей руке набухает красным аккуратный ряд ровных царапин.

– Ты меня разбудил? – шепчу я и, осторожно протянув руку, глажу его по спинке. Возможно, это он спас меня от отключки. Почувствовал что-то или цапнул только потому, что я ударила его во сне?

Шерсть вскоре ложится; Себастиан устраивается рядом, вытягивается и урчит. Сердце замедляет бег, уровень поднимается от 3 почти к 5, но я не закрываю глаза. И не выключаю свет.

Я боюсь темноты.