Старатель - Тим Волков

— Не узнаёте? — женщина недобро усмехнулась. — Аграфена Петровна я, Черепанова. Соседка ваша по имению. По прошлой жизни.

Сердце ёкнуло и остановилось.

— По какой прошлой жизни? — очень осторожно спросил я. Вот и раскусили меня. Понятно, что долго эта аномалия не может оставаться в тайне. Сейчас меня в психушку и определят на всю оставшуюся жизнь.

— Вы всегда были таким странным! — рассмеялась Аграфена Петровна.

Ее смех мне не понравился.

— Извините, я просто… Немного устал, не сразу признал вас, — попытался я разговорить даму. Все-таки сначала нужно понять какую реальную угрозу она представляет. — Не ожидал вас тут увидеть.

— Не ожидали? — она перевела взгляд на дом. — Я, признаться, тоже. Думала, вы давно уже в Петербурге или в Москве. А вы — здесь. В этой…

Она не договорила, но красноречиво брезгливо поморщилась.

— Обстоятельства, — коротко ответил я.

— Обстоятельства, — с укором повторила она. — У вас всегда были обстоятельства, Громов. Я помню, как ваш батюшка, царствие небесное, с вами мучился. «Александр, то не делай, Саша, это не тронь, Громов, ты разоришь нас». А вы не слушали. И разорили.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что любой ответ был опасен. Сейчас единственное разумное — это именно молчать и слушать, пытаясь сориентироваться в происходящем.

— И что в итоге? Батюшка ваш оказался прав. Продали вы его имение, — продолжала она. — Продали за долги, вчистую. С молотка пустили. Я слышала, вы в карты проигрались. Или не в карты? Говорили по-разному.

Так, теперь, кажется, становится немного понятно. «По прошлой жизни» — это значит, когда у «старого» Громова был отчий дом и вот эта соседка Аграфена Петровна, явно любящая лезть не в свои дела.

— Каждый ошибается, — уклончиво ответил я, думая, как бы поскорее избавиться от этой особы.

Дама вдруг сухо рассмеялась.

— Каждый ошибается! Но не ценой же имения!

— Аграфена Петровна, я, признаться, сильно занят и мне пора…

— Вы даже говорить стали иначе. Изменились, — дама вдруг начала ко мне приглядываться, словно не узнавая. — Сильно изменились.

Она шагнула ближе ко мне. Я едва инстинктивно не отступил.

— Вы вообще какой-то другой, Громов, — прищурилась она. — Вроде и лицо то же, и голос ваш, а что-то… Не так.

— Постарел, — усмехнулся я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Болел. Годы, знаете ли.

Что будет, если она раскусит меня и поймем, что я — это не тот Громов? Поверят ли ей другие? Вполне, потому что и другие знакомые «старого» Громова могут дать те же показания, увидев явные изменения. И тогда… Что тогда? Думаю, самое безобидное — это именно лечебница. Кардинальное изменение личности, воспоминания из будущей жизни, переселение душ — это же все звучит как диагноз, который только электричеством и лечить с кровопусканием. Причем до скончания жизни.

— Годы? — Аграфена Петровна покачала головой. — Вы, батюшка, в тридцать восьмом году. Это какие годы? Вы и болеть-то толком не болели. Говорят, у вас лошадь копытом в грудь ударила — так вы назло всем через неделю в седло сели. А теперь — «болел». Смешно. Впрочем, вроде беда у вас с коленом была? Та же лошадь ударила.

Она перегнулась через забор, разглядывая двор.

— А где Авдотья? Жива?

— Жива, у печки, — кивнул я. — Хлопочет.

— Авдотья, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Помню, как вы её из своей деревни привезли. Матери вашей, покойницы, служанкой была. А вы её — в кухарки. Она тогда плакала. Горько. К матери, говорила, хочу. А вы сказали: «Молчи, дура, я теперь тебе хозяин».

Я похолодел.

Этого я не знал.

— Это было давно, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я был молод и глуп.

— Были, — она кивнула. — А теперь, значит, умный и добрый.

Она усмехнулась, и в усмешке просквозило что-то обидное, уничтожающее.

— Только вот, Громов… Почему раньше умным не были? Когда имение шло с молотка? Когда мать ваша в чахотке лежала, а вы в карты резались? Когда сестру вашу, Верочку, за первого встречного выдали, потому что приданого не было?

Я молчал. Потому что не знал ни про какую Верочку. Потому что правда настоящего Громова могла быть любой — и эта женщина сейчас выкладывала её как пасьянс.

— Не помните? — она подняла бровь. — Или не хотите помнить?

— Помню, — выдавил я. — И не горжусь.

— Не гордитесь, — эхом отозвалась Черепанова. — Это новость! Раньше вы бы так не сказали. Нет, в самом деле, что случилось? Вы больны? Вас словно подменили!

Она перекинула свёрток из-под мышки под другую руку. Вновь присмотрелась.

— Аграфена Петровна…

— Не надо, — она подняла руку, останавливая меня. — Объяснений не надо. Может, вы и вправду болели. Может, переболели чем-то, что человека меняет до основания. Может, смерть матери вас наконец проняла. Бог весть.

Она посмотрела мне прямо в глаза — долго, в упор, так, что захотелось отвернуться.

— Вы и пиджак носить стали иначе.

— Что? — вновь ее фраза выбила у меня почву из ног.

— Я говорю вы пиджак иначе носить стали, — сказала она. — Раньше левый борт всегда поверх правого застёгивали, как военные. А теперь — как все.

Я опустил взгляд. Врёт или нет — неважно. Если она заметила это — заметила и остальное.

— Наспех одевался, — первое, что пришло в голову ответил я.

— Угу, — покачала головой Аграфена Петровна.

Вот ведь навязчивая какая! Нужно как можно скорее ее проваживать.

— Аграфена Петровна, мне и в самом деле пора, спешу. Очень рад был вас повидать…

— Вы, часом, не двойник? Не подставной? А то у нас в купечестве всякое бывает.

Я почувствовал, как по спине бежит холодный пот.

— Что⁈ Двойник⁈ — я попытался сыграть удивление. Вышло так себе. — Вы верите в двойников, Александр