Смейся! - Денис Ратманов

Но спеть до конца ей не дали.

— Спасибо, достаточно, — сказал Петр Алексеевич, поймал ее растерянный взгляд и добавил: — Очень хорошо.

— Злость, — сказала Марина Суреновна. — Покажи нам злость, а потом — презрение.

О, это легко! Сжав челюсти, Наташа обвела каждого мастера испепеляющим взглядом, а потом, чуть вздернув подбородок, окатила презрением, на миг забыв о своем фиаско.

— Не хотите слушать? Что же вам не так? — процедила она и отвернулась.

— Спасибо, Наталья, — сказала алогубая брюнетка. — В восемнадцать часов будут вывешены списки тех, кто принят.

— До свидания! — улыбнулась Наташа и зашагала к выходу, но спохватилась. — Извините, растерялась. — И вернулась на свое место, чтобы смотреть выступления конкурентов.

Но не смогла, поглощенная своим фиаско. Думала, что все закончилось — а вот на тебе под дых! Она вообще не запомнила, кто что изображал и как реагировали преподаватели, ее швыряло от самоуничижения до ненависти к себе. Хотелось биться головой о стену до потери сознания, кусать себя за руку — делать себе больно, чтобы боль душевная заглушила физическую, но нельзя! Надо держать лицо, тут преподаватели, с которыми, возможно, еще работать и работать.

А потом нужно как-то дотянуть до вечера, не найти себя в списках, пореветь и успокоиться. Мир ведь не рухнет. У нее еще будут три года, и в следующий раз она точно расскажет текст без запинок…

Забавная игра звуков — бес запинок.

Бес запинок овладел ею сегодня.

Чертов бес!

Как теперь дожить до вечера и не поседеть?

Глава 14

Вынесение приговора

За полчаса, когда выступали братья и сестры по несчастью, Наташа несколько раз умерла и восстала из пепла. Все, что могло в ней гореть, выгорело, она смотрела преподавателям в затылки и держала лицо, однако чувствовала, как от нее расползается липкое черное отчаяние, касается абитуриентов, и они тухнут, скукоживаются, как медузы на солнце.

Вот оно касается преподов… Нет, нельзя! Они сейчас расстроятся и всех выбракуют, и ее в том числе!

«Ну и пусть. Так им и надо, тебе-то что теперь? Пусть плохо будет всем», — зашептал противный голос, который вечно подбивал ее на глупости и гадости, но теперь Наташа устыдилась своих мыслей и закрылась.

Нет! Но как затолкать отчаяние обратно? Оно же разъест изнутри!

Наташа представила солнце, разгорающееся внутри, выжигающее черноту. Отчаянье и правда выжгло, но радость тоже сгорела, на ее месте остался серый пепел.

Наконец все отстрелялись и потянулись к выходу. На негнущихся ногах Наташа выходила последней. Мир казался черно-белым, он покачивался в такт шагам, звуки громыхали, как товарный поезд.

Гиперчувствительной героине романа положено сейчас упасть в обморок. Наташа с удовольствием упала бы в обморок, если бы могла — это даровало бы желанное забвение. Но она была не голубых, а сильных рабоче-крестьянских кровей. Обморок могли себе позволить только аристократы, а у бедных вырубился — голову разбил. Потому Наташа, наверное, не лишилась бы чувств даже от болевого шока.

Вот и сейчас ее будто бы растворяли в кислоте, но — эмоциональной. Терпи!

Как же она была благодарна Натке, подставившей плечо! Молча повиснув на ней, Наташа зажмурилась, замерла, казалось, на целую вечность. На самом деле прошло полминуты, но казалось, что за это время в ней умерло и родилось заново несколько миров. Наконец она пробормотала:

— Я забыла слова. Дура, сучка психическая! Столько раз дома прогоняла этот кусок, и с репетитором — все было нормально! А тут вдруг кто-то скомкал в моей голове целое предложение!

— Ты надолго замолчала? — спросила Натка. — Растерялась?

— Да… То есть нет. Выкрутилась. Пришлось на ходу придумывать другие слова!

Голос Натки стал бодрее:

— То есть паузы не было, ты продолжила выступать и говорить?

— Ну да…

— Они же слов не знают! Может, вообще не заметили ошибки, подумали, что так и надо было? — улыбнулась подруга.

И как ей объяснить, что, будь на ее месте обычный человек, преподы могли и не заметить сбой. Но она-то транслировала эмоцию, а потом трансляция оборвалась и появилась растерянность! Совершенно неуместная растерянность! Фальшивая нота в прекрасной песне! Ведь чем чище звучание, тем заметнее фальшь…

Или мастера настолько устали, что функционируют не на чувствах, а на рефлексах? Если так, значит, все, что сегодня происходило будто бы назло, все эти затягивания прослушивания — к лучшему? В пепле шевельнулись ростки надежды.

— Думаешь, они и правда могли не заметить? — спросила Наташа.

Черно-белый мир начал обретать четкость и краски. Ее разочарование в себе было так сильно, что она никого и ничего не замечала, в том числе — обеспокоенного Артема, который переживал за нее, как за родную, но боялся утешать, чтобы не сделать хуже.

— Могли не заметить, — подал голос он. — Такое часто случается. Если ты сумела сориентироваться и выкрутиться, это делает тебе честь. Уверен, они оценили!

Наташа робко улыбнулась. Мир стал таким же ярким, каким был прежде.

— Спасибо вам, — пролепетала она трясущимися губами. — Если бы не вы, я бы сдохла!

Она крепко обняла Натку и теперь по-настоящему разрыдалась. В ее присыпанном пеплом мире шел дождь, ростки надежды впитывали влагу, крепли и тянулись, тянулись вверх.

Заурчал живот, и Наташа поняла, что безумно голодна, ведь она не ела несколько дней. Кто-то в ее голове будто бы выключил панику. Смысл переживать, когда ничего уже нельзя изменить? Вспомнилось мороженое, которое вчера купил дед, и оно лежало в холодильнике, манило…

— Пошлите со мной, — процитировала она Жванецкого. — А то вы рискуете быть съеденными. Ната, или ты будешь работать?

— Да какой там работать! — воскликнула подруга, вовлеченная в Наташину жизнь с головой — интересно, это тоже эффект эмпатии?

— Я не смогу нормально функционировать, — продолжила она и объяснила свою вовлеченность: — Я ведь сколько поступала, сколько девчонок видела, которые тоже пытались… Да, у меня не получилось, и у них не получилось. Хочу хотя бы увидеть счастливого студента театрального! А то начинаю сомневаться, что они существуют. Вдруг туда только блатных набирают.

— Я не помешаю? — поинтересовался Артем, взял Наташ под руки и повел прочь из дворика, наполненного страхом и недовольством приговоренных