Египетский манускрипт - Борис Батыршин

Это лето в Москве выдалось на редкость жарким и сухим. Город задыхался; страдали и истерзанные солнечными лучами, истекающие пылью мостовые, и измученные бесконечными дневными часами лошади – и запряженные в шикарные выезды рысаки, и савраски московских «ванек», заморенные долгим стоянием на солнцепеке. Доставалось и людям; москвичи поспешили сменить суконные кафтаны, поддевки, сюртуки, мундиры на светлые коломенковые или бумажные. На углах надрывались лоточники:

– А вот квасу!

– Вода, холодная!

– Сбитня, смородинового!

Бродячие собаки, пережидающие лютые полуденные часы в тени, завистливо косились на грохочущие по камням бочки водовозов да на мальчишек-разносчиков, которые тащили в корзинах бруски льда, укутанные от жары соломой. А кухарки, спешащие с утра пораньше на рынок – пока можно было еще без ужаса ступить на поостывшую за ночь брусчатку, – с надеждой глядели на бездонное, белесое от жара небо.

– Дожжичка бы…

Но – увы, с самого конца мая ни одной капли не пролилось еще на булыжник московских улиц. Поувяла радостная майская зелень деревьев, пожухла так и не пошедшая в рост травка палисадников, заполонивших иные московские улицы после пожара 1812 года. И только Яуза да Москва-река сулили городу хоть какое облегчение – но неизменно обманывали наивного, попытавшегося найти свежесть на берегах, не всюду еще одетых в камень. Густой смрад сточных вод отгонял всякого, кто оказался слишком близко к весело искрящейся издали воде.

В Москве – жара…

А вот двоих подростков, беззаботно гуляющих по крутым переулкам близ Маросейки, жара не очень-то и занимала. В таком возрасте вообще не обращаешь внимания на телесные лишения, способные вывести из себя человека постарше. Ну, жарко и жарко – подумаешь! Пусть взрослые проклинают погоду, солнце и жару, исходят потом, карабкаясь по вздыбленным горбом мостовым…

– Так вот, Яш, – торопливо говорил один из мальчиков, тот, что поменьше, одетый в белую полотняную гимнастерку, какие дозволялось летом носить гимназистам вместо форменных суконок. – Я очень надеюсь, что господин лейтенант нам все-таки поможет. Он, может, и обижен на Олега Иваныча за то, что тот оставил его там (тут мальчик неопределенно мотнул головой, обозначая некое загадочное место, явно известное собеседнику), – но я же ему помог вернуться, верно? И вообще – он офицер, да еще и моряк…

Его товарищ покачал головой:

– Вам, конечно, виднее, пан Никол… то есть прости – тебе виднее. Наверное, поможет, раз обещал, – офицер, у них с этим строго. Хорошо, если так: его-то эти лбы так просто не запугают. Он ведь военный, револьвер при себе носит…

Молодой человек был одет почти как и гимназист: в светлую полотняную блузу и фуражку, на манер гимназических или студенческих. Но если у первого мальчика на фуражке красовался гимназический герб (с выломанными, как и положено, римскими цифрами), то у второго никаких «казенных» украшений не было, что позволяло угадать в нем то ли исключенного из гимназии, то ли экстерна. Внешность его – высокий, чернявый, с характерным горбатым носом и темными, слегка навыкате глазами – указывала на выходца из западных губерний империи, из-за черты оседлости. Впрочем, говор со следами характерного московского «аканья» выдавал в нем человека, прожившего в Первопрестольной уже не один год.

– Только вот что я вам… тебе скажу. Лейтенант, конечно, господин благородный, офицер… а вот друзей его, которые из будущего, я бы поостерегся. Особенно – Геннадия. Ну не верю я ему, пан Никол, хоть режьте! Замыслил он что-то, точно вам говорю. Да вы в глаза ему посмотрите – нет, добрые люди так не глядят…