Всадники ниоткуда - Александр Иванович Абрамов

– Ты понимаешь что-нибудь? – услышал я позади шепот Мартина.

– А ты?

Глава 19

Безумный, безумный, безумный мир

Старуха подняла голову и посмотрела на нас. В ее желтом, пергаментном лице, седых буклях и строгой кастильской шали было что-то искусственное, почти неправдоподобное. Тем не менее она была человеком, и ее глаза-буравчики как бы ввинчивались в нас холодно и недобро. Живым был и попугай, тотчас же повернувшийся к нам своим раздувшимся клювом-крючком.

– Простите, мадам, – заговорил я на своем школьном французском, – мы попали к вам совершенно случайно. Дверь у вас, должно быть, открыта.

– Там нет двери, – сказала старуха.

Голос у нее был скрипучий, деревянный, как лестницы в нашем отеле.

– Как же мы вошли?

– Вы не француз, – проскрипела она, не ответив.

Я тоже не ответил, отступил в темноту и наткнулся на стену.

– Двери действительно нет, – сказал Мартин.

Старуха хихикнула:

– Вы говорите по-английски, как и Пегги.

– Ду ю спик инглиш?! Ду ю спик инглиш?! – закричал с жердочки попугай.

Мне стало не по себе. Страх не страх, но какая-то спазма перехватила горло. Кто же сошел с ума? Мы или город?

– У вас странно освещена комната, – опять заговорил я. – Не видно двери. Где она? Мы сейчас же уйдем, не бойтесь.

Старуха опять захихикала:

– Это вы боитесь, господа. Почему вы не хотите поговорить с Пегги? Поговорите с ним по-английски. Они боятся, Этьен, они боятся, что ты их выдашь.

Я оглянулся: комната стала как будто светлее и шире. Виднелся уже и другой край стола, за которым сидел наш парижский портье из отеля – не лысый лорд с измятым лицом, а его помолодевшая копия, встретившая нас с Мартином в странно изменившемся холле.

– Почему я их выдам, мама? – спросил он, даже не взглянув на нас.

– Тебе же нужно найти английских летчиков. Ты же хочешь их выдать. Хочешь и не можешь.

Помолодевший Этьен громко вздохнул:

– Не могу.

– Почему?

– Не знаю, где спрятаны.

– Узнай.

– Мне уже не доверяют, мама.

– Важно, чтоб доверял Ланге. Предъяви товар. Эти тоже говорят по-английски.

– Они из другого времени. И не англичане. Они приехали на конгресс.

– В Сен-Дизье не бывает конгрессов.

– Они в Париже, мама. В отеле «Омон». Много лет спустя. Я уже состарился.

– Сейчас тебе тридцать, и они здесь.

– Знаю.

– Так выдай их Ланге, пока не началась акция.

Не то чтобы я уже понимал все происходящее, но какая-то смутная догадка возникала в сознании. Только обдумать ее не хватало времени. Я уже знал, что события и люди, окружавшие нас, отнюдь не призрачны и что опасность, заключавшаяся в их словах и действиях, была самой реальной опасностью.

– О чем они говорят? – спросил Мартин.

Я объяснил.

– Какое-то повальное сумасшествие. Кому они хотят нас выдать?

– Я полагаю, гестапо.

– Ты тоже с ума сошел.

– Нет, – сказал я как можно спокойнее. – Пойми: мы сейчас в другом времени, в другом городе, в другой жизни. Как и зачем она смоделирована, не знаю. И как мы отсюда выберемся, тоже не знаю.

Пока мы говорили, Этьен и старуха молчали, как выключенные.

– Оборотни! – взорвался Мартин. – Выберемся. У меня уже есть опыт.

Он обошел сидящего у стола Этьена, схватил его за лацканы пиджака и встряхнул.

– Слушай, дьявольское отродье! Где выход? Не дам тебе измываться над живыми людьми!

– Где выход? – повторил вслед за Мартином попугай. – Где летчики?

Я вздрогнул. Мартин с яростью швырнул Этьена, как тряпичную куклу. Тот отлетел и пропал в стене. Там уже виднелось что-то вроде дверного проема, затянутого багровой дымкой.

Мартин ринулся сквозь нее, я за ним. Обстановка сменилась, как кинокадр: в затемнение из затемнения. Мы находились в гостиничном холле, из которого вместе с Мартином вышли на улицу. Этьен, с которым так не по-джентльменски обошелся Мартин, что-то писал за конторкой, не видя или умышленно не замечая нас.

– Чудеса, – вздохнул Мартин.

– Сколько их еще будет! – прибавил я.

– Это не наш отель.

– Я уже говорил это, когда мы выходили на улицу.

– Махнем опять?

– Попробуй.

Мартин рванулся к двери и остановился: дорогу преградили немецкие автоматчики, точь-в-точь такие же, каких я видел в фильмах на темы минувшей войны.

– Нам нужно выйти на улицу. На улицу, – повторил Мартин, показывая в темноту.

– Ферботен! – рявкнул немец. – Цурюк! – И ткнул Мартина в грудь автоматом.

Мартин отступил, вытирая вспотевший лоб. Ярость его еще не остыла.

– Сядем, – сказал я, – и поговорим. Благо в нас пока еще не стреляют. Бежать все равно некуда.

Мы сели за круглый стол, покрытый пыльной плюшевой скатертью. Это была старая-престарая гостиница, должно быть, еще старше нашего парижского «Омона». И она уже ничем не гордилась – ни древностью рода, ни преемственностью традиций. Пыль, хлам, старье да, пожалуй, страх, притаившийся в каждой вещи.

– Что же происходит все-таки? – устало спросил Мартин.

– Я тебе говорил. Другое время, другая жизнь.

– Не верю.

– В подлинность этой жизни? В реальность их автоматов? Да они в одно мгновение сделают из тебя решето.

– Другая жизнь, – повторил с накипающей злобой Мартин. – Любая их модель скопирована с оригинала. А эта откуда?

– Не знаю.

Из темноты, срезавшей часть освещенного холла, вышел Зернов. Я в первый момент подумал: не двойник ли? Но какая-то внутренняя убежденность подсказала мне, что это не так. Держался он спокойно, словно ничто не изменилось кругом, даже при виде нас не выразил удивления и тревоги. А ведь волновался, наверное, не мог не волноваться, – просто владел собой. Такой уж был человек.

– Кажется, Мартин, – сказал он, подойдя к нам и оглядываясь, – вы опять в городе оборотней. Да и мы с вами.

– А вы знаете, в каком городе? – спросил я.

– Полагаю, в Париже, а не в Москве.

– Не тут и не там. В Сен-Дизье, к юго-востоку от Парижа, насколько я помню карту. Провинциальный городок. На оккупированной территории.

– Кем оккупированной?