Мироповорот - Петр Хомяков

В это время Василий женился по любви. Что тоже прибавило ему оптимизма. Стремительно менялась жизнь. И снова начал брезжить свет в конце тоннеля. Василий обдумывал пока лишь гипотетические планы вновь обрести небо.

В самом деле, он теперь неплохо зарабатывал. Можно было сначала попытаться поправить здоровье в частной клинике. А затем подняться в небо в частном аэроклубе, где не спрашивают лишних справок.

Правда, в 1990 году еще не было ни частных клиник, ни частных аэроклубов, но предположить их появление мог уже любой дальновидный человек.

Но после 1991 года нужда в таких, как Василий, для победивших «демократов» отпала. Они были у власти, и не нуждались ни в каких декорациях. В том числе и в виде «простых русских людей, принявших демократию и свободу сердцем».

Курьезно, но многие не замечают того факта, что лидеры сопротивления начала 1990-х вышли не из бывших, потерявших все, коммунистов, а из демократов 1980-х. Достаточно напомнить, что Константинов, Астафьев, Павлов, Бабурин стали известными политиками на волне перестройки, борясь с коммунистической номенклатурой. Коммунисты же в своем подавляющем большинстве, наоборот, злорадствовали неудачам новой оппозиции. И, в частности, призвали народ «воздержаться» от защиты Белого дома в 1993 году.

Среди тех, кто не принял формирующуюся якобы «новую» действительность, приходу которой он сам ранее содействовал, был и Локтионов. Являясь уже заметной фигурой в политике на своем уровне, он стал бороться в соответствие со своими возможностями.

Его оппозиционность в то время не могла не привести его в ряды русских националистов. Ибо под национальными лозунгами собрались тогда наиболее последовательные противники формирующегося воровского режима первого президента освободившейся от остатков ума и совести Россиянии.

Локтионов защищал Белый дом в 1993 году. Да и потом оставался в рядах активных борцов с режимом.

Но на одном из сборищ оппозиции он увидел в президиуме милицейского дядю одного из тех, кто напал на него в тот роковой летний вечер. Что характерно этот деятель, успевший стать генералом, клял с трибуны режим, но, судя по всему, был на службе этому режиму и неплохо преуспевал.

После этого Локтионов перестал участвовать в политической жизни как активист. Как человек, и как профессионал, он понял, что политики в стране нет. Есть фарс, который с годами будет становиться все более наглым. Однако это понимание не разочаровало, а только обозлило его. И даже отчасти помогло обрести свое место в новой реальности. Его реноме позволяло ему слыть независимым экспертом-политологом. А его едкий цинизм был необходим для успехов в грязных политических играх.

Он включился в обслуживание выборов различных уровней. И участвуя в нескольких командах, обеспечивших победу на губернаторских выборах в ряде регионов, заработал неплохую сумму денег.

Эти деньги он потратил так, как и планировал. На дорогостоящее лечение, завершившееся значительным успехом. И на занятие в аэроклубе. Он наконец-то сел за штурвал самолета.

Жена была не в восторге от такого поведения Локтионова и развелась с ним, забрав с собой дочь. Но он особенно не переживал по этому поводу. Ибо обрел небо.

И выписывая аккуратные, не очень рискованные, он все же опасался за свои физические возможности, виражи в московском небе, он думал, что все-таки реализовал мечту своей юности. Правда, не так как хотелось. Но все-таки.

Однако приход к власти второго президента Россиянии отнял у Локтионова даже этот призрачный и паллиативный успех его незадавшейся жизни. В мафиозно-бюрократической стране не нужны политтехнологи.

И у него не оставалось теперь ничего, кроме неутоленной жажды мести всем, кто так несправедливо и подло неоднократно корежил его жизнь.

Именно в этот период Богам было угодно, чтобы Локтионов и Чугунов встретились.

– За победу! – поднял стопку Василий. Его лицо раскраснелось и голубые глаза на этом болезненно-красном лице были особенно яркими.

– За победу! – чокнулся с ним Петр.

– Я благодарен тебе, Петрович за счастье сегодняшнего боя. Ты понимаешь, что я как будто мстил тем ублюдкам из моей юности. Я как будто помолодел и даже окончательно выздоровел.

Он действительно выглядел весьма неплохо. А с учетом того, сколько они выпили, вообще великолепно. Обычно сдержанный, он говорил и вел себя чуть ли не экзальтированно.

– Да, ты бы убил своего клиента. Все дело шло к тому.

– Я и хотел убить его! Не скрою.

– Понимаю тебя. Но это было бы несвоевременно. Да они и так получили неплохо.

– Мало, Петрович, мало! – почти заорал Василий.

– Тараканов не давят поодиночке, дружище. Впрочем, об этом потом. Скажи мне лучше, как ты, грамотный политолог и идеолог, соединяешь в своей душе такую острую жажду мести с русскими национальными традициями? Ведь мстительность вроде не входит в число наших национальных черт?

– К чему эти дешевые подначки, Петрович? Ты прекрасно знаешь, как все это соотносится. Или хочешь, чтобы я сам сформулировал символ нашей веры?

– Не скрою, Василич, хочу. Потому что после сегодняшних событий и твоих рассказов я отвожу тебе очень большую роль в нашем проекте. До сих пор ты был лишь добросовестным штабным работником, в целом одобряющим идеологию работодателя. Кстати, тебя не шокирует такая постановка вопроса?

– Нет, не шокирует.

– Тогда продолжим. Так вот, теперь ты становишься одним из основных исполнителей проекта. Поэтому я жду твою личную формулировку нашего символа веры.

– Именем Святого Огабера посвящаю тебя в рыцари…

Василий очевидно ерничал

– Бери выше. В командоры, в командоры, а не в рыцари, – в тон ему, смеясь, уточнил Петр. И продолжал:

– То, что символ веры будет произнесен в состоянии опьянения и после такого стресса, делает его формулировку максимально искренней. Согласен?

– Да, за исключением одного момента. Несмотря на выпитое, мы с тобой ни в одном глазу. Только стали красными, как раки.

– Ладно, поправка принимается.

Василий громко захохотал. Они все же были изрядно пьяны. Просто мастерство не пропьешь. И профессор с доцентом хоть и говорили уже несколько заплетаясь языком, но фразы строили грамотно.

– Знаешь, Петрович, скольких людей мы сегодня спасли? – спросил Василий.

– По-моему спасли мы только себя, покалечив при этом троих, – ответил Чугунов.

– Ошибаешься! – громко с нажимом сказал Василий и размашисто помахал пальцем. – Мы спасли как минимум человек десять. Это те, кого покалеченные нами уроды уже не изобьют, не ограбят, не унизят, не покалечат в ближайшие недели. Эх, если бы кто тех моих врагов тогда искалечил за час до встречи со мной, может был бы я сейчас летчиком-испытателем…

Лицо его исказила горестная гримаса. Он налил себе и не произнеся тоста молча опрокинул стопку.