Ювелиръ. 1808 - Виктор Гросов

Глава 12

Воскресный день в моем новом мире неизменно начинался с бархатного перезвона колоколов. По заведенному Варварой Павловной, блюстительницей не только счетов, но и нравов, непреложному порядку работа в мастерской замирала, и вся наша «артель» — от мастеров до вертлявого мальчишки Прошки — чинно отправлялась в храм. Я и не думал спорить: во-первых, себе дороже, а во-вторых, это была единственная возможность увидеть город не из окна мастерской, а своими ногами пройтись по его гулким улицам.

Сквозь высокие окна собора на Невском пробивалось скупое, белое солнце ясного морозного дня. Его лучи били в глаза, заставляя свежевыпавший снег сверкать мириадами ледяных искр — аж до слез.

Собор поглотил нас, окутав прохладой, смолистым запахом ладана и терпким духом воска — ароматом старого камня. Под расписанным ангелами куполом раскатывались басы хора. Могучие голоса взмывали вверх, бились о стены и возвращались обратно, заставляя сам воздух дрожать и петь. Прислонившись к массивной колонне, я отстранился от происходящего.

В голове заработал механизм оценщика. Какова прочность на разрыв у этой веры? Что за химический состав у этого клея, что скрепляет воедино и безграмотного мужика, и просвещенного Императора? Убери его — и что, все рассыплется? Или просто найдут новый, с улучшенной адгезией? Взгляд на иконостас — и снова не благоговение, а холодный анализ: сусальное золото, положенное на полимент. Технология соблюдена безупречно, но без души. Добротное ремесло, а не искусство.

Что только не приходит в голову с утра пораньше.

Скользнув по пестрой толпе, мой взгляд зацепился за что-то. В боковом приделе, чуть поодаль от основной массы молящихся, в глубокой тени от колонны, стояла Элен. Она была в простом, но безукоризненно скроенном темном бархатном платье и скромной шляпке с густой вуалью. Впрочем, даже эта завеса не могла скрыть ее точеного, гордого профиля. Она не молилась. Наши взгляды пересеклись поверх голов, и на долю секунды возникло странное чувство узнавания, будто два шпиона обменялись условным сигналом. Она едва заметно склонила голову и вновь устремила взгляд на алтарь.

Когда служба подошла к концу, тишина сменилась шелестом платьев и шарканьем сотен ног — толпа хлынула к выходу, на морозный, залитый солнцем воздух. Я намеренно замешкался, пропуская вперед своих, и вышел одним из последних. Ее карета, запряженная парой вороных, поджидала чуть в стороне от общей суеты. Она ждала меня.

— Вы не молились, мастер, — произнесла она, когда я подошел. Голос, даже приглушенный вуалью, прозвучал хрустальным звоном.

— Я изучал, — честно ответил я, выдыхая облачко пара.

— И что же?

— Что вера — самый прочный из всех известных мне материалов. Не ломается, не гнется, и обработке поддается с колоссальным трудом.

Уголки ее губ, видимые сквозь вуаль, дрогнули в усмешке.

— А я сегодня наблюдала за вашим маленьким войском. У вас удивительная управляющая. Я видела, как у входа она одним взглядом усмирила двух начавших было спорить подмастерьев. Железная женщина.

— Она — мой фельдмаршал, — согласился я. — Однако фельдмаршал хорош на поле боя, а не в торговой лавке. — Я задумался. — Мне нужен другой человек. Варвара Павловна — гений порядка, но она отпугивает клиентов почище гвардейца на посту. Мне нужен тот, кто будет не отпугивать, а соблазнять. Актер. Искуситель. Человек, способный продать заключенную в камне мечту.

Элен долго молчала, глядя куда-то вдаль, на сверкающие под солнцем купола. Затем медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня. И этот взгляд выбил воздух из легких. Долгий, странный, задумчивый, в котором и удивление, и неподдельный интерес и какая-то глубоко запрятанная, непонятная мне мысль.

Ее взгляд, будто замкнул цепь. Время раскололось на «до» и «после». На одно ослепительное мгновение исчез Григорий, семнадцатилетний юнец, подающий надежды ювелир. Растворился морозный Петербург 1808 года. Остался только я — Анатолий Звягинцев, двадцатилетний студент в пыльной аудитории геологического факультета, а напротив — моя будущая жена. Я только что сморозил какую-то ученую чушь про кристаллические решетки, отчаянно пытаясь ее впечатлить, а она смотрела на меня вот так же. С тем же удивлением, с той же глубокой, непостижимой задумчивостью, словно увидела во мне какой-то путь. Этот взгляд, отпечатавшийся в памяти, я пронес его через всю свою жизнь.

Воспоминание обожгло так резко, что я невольно вздрогнул.

— Что с вами, мастер? — Голос Элен вернул меня из небытия.

— Ничего, — я тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Просто… замерз. Так что вы думаете? Найдется в Петербурге такой человек?

Она не ответила сразу. Ее странный взгляд стал еще глубже.

— Актер… который продаст мечту… — произнесла она тихо, почти про себя. — Возможно, Григорий, вы ищете совсем не того, кого думаете.

Не сказав больше ни слова, она развернулась и села в карету. Дверца захлопнулась, и экипаж тронулся, оставив меня в полном недоумении наедине с ее загадочными словами.

Слова Элен могли бы крутиться в голове до самого вечера, но реальность в лице Кулибина, нашедшего меня после обеда, имела на этот счет свое мнение. На его морщинистом лице играла мальчишеская ухмылка.

— Ну что, счетовод, — проскрипел он. — Душу в храме облегчил? Пора и за ремесло браться. Магарыч-то за мной, помнишь?

Понятно. Отступать некуда, час расплаты настал. Ну что ж, Анатолий Звягинцев, вот он, пик твоей карьеры. Человек, привыкший к стерильным лабораториям и микронной точности, сейчас отправится в средневековье — мешать дохлую корову палкой. Блестящая траектория.

Старик потащил меня на задний двор, за кузню, где располагался его личный филиал преисподней. Воздух здесь был плотным. Удушливый смрад бил в нос с силой кулачного удара — дикая смесь из аммиачных нот гниющей плоти, терпкой кислоты дубильных веществ и рыбного духа китового жира. Посреди двора дымили два огромных чана. В одном, в мутной, коричневой жиже, отмокала исполинская бычья шкура. В другом, над жаровней, лениво булькало, выпуская жирные, радужные пузыри, нечто серое и омерзительное.

— Вот, — с гордостью истинного алхимика изрек Кулибин. — Слева — дубильня. Справа — жировальня. Ворвань. Китовый жир, то бишь. Вонюч, зараза, зато кожу делает мягкой, аки девичья щека, и воды не боится.

Он протянул мне длинный, тяжелый, грубо оструганный шест.

— Твоя задача, теоретик, — простая. Мешать. А я пока огнем займусь.

Я обреченно принял орудие пытки. К горлу подкатил тугой комок, но я сглотнул, закатав рукава. Погрузив шест в холодную, слизкую жижу, я навалился