Один в поле... - Дмитрий Сысолов

Постепенно, с трудом успокаиваюсь. Злоба никуда не далась, но ее заслоняет беспокойство за девочку. Пнув последний раз то, что еще минуту назад было собакой, я падаю на колени перед мелкой.

— Эля, что с тобой? Сильно она тебя?

И понимаю, что это — все. Девочка не может ответить. Руки, лицо, шея, все разорвано… Но она еще дышит. Точнее хрипит. Но все тише и тише. Подхватываю ее почти невесомое тело на руки и спешу с ним к дому. Там свет и тепло. Есть медикаменты. Я не знаю, что нужно делать, но хоть что-то делать нужно!

Бесполезно. Я не успеваю добежать, до дома когда девочка захрипев в последний раз и выгнувшись у меня на руках странно обмякает.

— Нет. Нет! Эля. Эля!!! — я вновь падаю на колени в снег неверяще смотря на затихшую девочку на моих руках.

— Аааа… — я не заплакал. Я скорее завыл, поднимая лицо к ночному небу. За что? Почему не я? Меня — козла старого не жалко. А эту-то девочку за что? Она же еще ничего не успела в своей жизни! И тут раз и все. И ее смерть тоже на моей совести. Это я спустил с цепи эту псину. И потом так и не убил ее после первого нападения на Еву. Хотя знал, что ещё будут проблемы. Вот они. И то, что я убил эту тварь — слабое утешение. Вот вообще никакое! Вот и остается теперь сидеть на коленях, прижимая к себе мертвого ребенка и давиться криком. Да и крика уже нет. Ибо горло перехватил колючий ком, мешая не то что крикнуть… Вздохнуть толком не получалось. И только слезы с глаз падали вниз, на маленький детский трупик у меня на руках.

Глава 14

Что на меня нашло — я и сам не понимал. Казалось бы — что мне эта девочка? Кто она мне? Всего несколько часов как познакомились. Я ж ее практически не знаю! И вдруг — такая реакция. Ведь там, в своем мире я не раз хоронил близких, дорогих мне людей. Но такого срыва там не было. Да, неизбывная горечь и ком в горле. Лицо словно каменеет — словно каменная маска. Но слезы? Вой на луну? Откуда такое отчаянье?

Возможно всё дело в том, что раньше я никогда не видел самого момента смерти? Никто не умирал у меня на руках? В самом буквальном значении этого слова. Когда этими самыми руками ты ощущаешь последние судороги тела, а глядящие на тебя с надеждой, что ты спасешь, глаза медленно стекленеют…

А может дело в том, что я чувствовал вину в ее смерти? Ведь, как не крути, а её нелепая смерть целиком на моей совести. Ошибку с собакой совершил я. А жизнью за мою ошибку заплатил вот этот ребенок. Вот так. И живи теперь с этим пониманием… Если сможешь.

Смогу конечно… А куда деваться? Вон еще дети — они ж без меня тут пропадут… Но вот тошно мне будет до невозможности. Но вешаться-стреляться не буду точно. Это не ко мне. Это я выяснил еще в той жизни. Еще в армии, летая бесправным «духом» я понял простую вещь. Человека можно гнуть и гнуть почти до бесконечности, но доведенные до крайности люди все-таки ломаются. Когда-нибудь. И вот тут они четко делятся на две группы. Первые — задумываются о самоубийстве. А вторые — об убийстве своих мучителей. Нет, до собственно смертоубийства дело, что у одних, что у других, все-таки доходит редко. Все ж таки это реальная крайность («бегуны» из армии — как раз промежуточная), но задумываться начинают. Я из второй группы. Я это понял еще тогда. В армии. Как можно лишать себя самого дорогого что у тебя есть? Твой собственной жизни. Причем из-за каких-то там временных трудностей. Жизнь длинна и бесценна. И, как бы тяжело и нестерпимо больно тебе не было в настоящую минуту — бросать ее только потому, что не можешь терпеть… Это — слабость. Боль пройдет. Не сразу. Далеко не сразу. Но пройдет.

Так, что и сейчас я смогу жить дальше. С вечным чувством вины и камнем на сердце. Как? Не знаю. Но придется…

Чуть повернув голову увидел стоящую неподалеку Настю. Стоит столбиком, молчит и смотрит непонятно. Одновременно и испуганно, и сочувствующее, и понимающе. Только женщины так могут смотреть. Пусть даже и девяти лет… Медленно, не стесняясь своих мокрых глаз встал на ноги, по прежнему держа на руках Эльку. Постоял покачиваясь, словно на ветру, и опустив голову и ссутулив плечи, поплелся обратно к костру. Все, что я могу теперь сделать для нее, это похоронить. Вместе со всеми.

Положив ее рядом с остальными я огляделся. Костер прогорал. Видно дров в него давно не подкидывали. Неподалеку от кровавого пятна, где собака драла девочку лежит опрокинутая табуретка. И мой травмат в снегу. Ну да, в принципе, догадаться, что произошло — несложно. Подкидывать дрова в костер надо не постоянно, а периодически. Нас с Настей нет рядом. Вот и принесла девочка табурет из дома. Устала за день и вообще от всего. Решила сидя коротать время. Ну а чего стоять-то? Мы появляемся всё реже, так как трупы привозим все из более дальних дач. Ночь длинная, костер жаркий… Ну и задремала малявка на своем табурете. А эта тварь видимо все крутилась поблизости. Чует мертвецов-то… Вот и подкралась. А тут мелкая шевельнулась во сне или ещё что, но псина кинулась… Вот Элька и не успела пистолетом воспользоваться.

Повернулся к подошедшей следом Настене.

— Насть, Я сейчас копать начну… А ты можешь пока с мелкими посидеть? Скоро утро, проснутся, надо накормить, на горшок сводить, занять чем-нибудь, мультики, опять же, им включить… Ты все-таки постарше их. Справишься?

Та лишь молча кивнула.

— Да и еще… — я отвел взгляд — объясни им как-нибудь про Элю… Помягче.

Еще один молчаливый кивок. Я лишь вздохнул.

— Ступай. Дом-то найдешь где? Знаешь куда идти?

— Найду… А старушку?

— Какую старушку? — не понял я

— Которую не довезли.

— Ааа… Черт. Да, сейчас довезу… Как раз пусть и костер до конца прогорает. И, еще вот… — подхватив за задние лапы то, что еще недавно было собакой потащил к выходу. — Пойдем, я эту падаль выкину,