Герой Ымперии - Валерий Масляев

Снаружи Ж. Пт. Чатский опустил книгу и сказал, не повышая голоса:

– Процедура «Снятие двусмысленности с образовательного учреждения» – начать.

Регламентия подтолкнула сетку. Айфоний отключил воспоминания о смешном на ближайшие двадцать минут. Бумажный снег уплотнился. И в эту минуту люстра-многоточие – моя старая, смешливая – сделала невозможное: стряхнула с себя правильность и свалилась вниз. В полёте она собрала все многоточия зала и обрушилась на чёрное стекло, как смех на плохую догадку.

Стекло поползло трещинами. Ж. Пт. Чатский впервые перехватил дыхание – на долю запятой.

– Поднять скобки, – сказал он, и его голос был человечески усталым. – Запечатать.

Скобки пошли вниз. Дворецкий, Слиневинцы, библиотекари – все упёрлись плечами в воздух. Это было неэффективно – и совершенно необходимо.

Я шагнул ещё на два шага в Беспредложное Поле – и услышал внутри: «Ы» треснула – не от страха, от решимости. И в ту же секунду Принцесса Перестрахнова на крыше Академии, решив, что спасать мир – единственный приличный способ испортить репутацию дома, подняла над собой вышитую формулу и запустила первый член Уравнения Последней Точки.

Купол завыл – не зверем, органом.

Всё замерло на вздох.

И вздох был последним – перед тем, как в зал провалился чёрный прямоугольник, размером с весь потолок: окно, через которое к нам входила чужая ясность.

– Герой! – крикнула откуда-то Лилитта, уже не флиртуя, по-настоящему. – Если ты сейчас не улыбнёшься – мы все станем ровными!

Я попытался – честно. Но улыбка упёрлась в край формулы. Скобки сошлись.

Чёрный прямоугольник опустился.

А в темноте за моей спиной кто-то шепнул:

– Я могу обменять одну судьбу на другую. Согласен?

И я понял, что говорит Автор.

Глава пятнадцатая. Падение Академии Буквальных Искусств

Беспредложное Поле встретило меня тем самым воздухом, который бывает в междометиях – когда уже понятно, но ещё нельзя сказать. Здесь не было стен; были паузы, и каждая держалась на незримых крючках смысла.

– Я могу обменять одну судьбу на другую. Согласен? – повторил голос Автора, он достал свежий чистый лист, и приготовился писать заново. – Ну?

– Что именно вы предлагаете?

– Пять минут рассеянности для врага – за один твой страх. Мы рассыплем в их машинах мелкую неуверенность, а ты отдашь мне то, что прячешь за «шуткой». Я не заберу у тебя «Ы» – она корневая. Я только попрошу одну дольку твоего «а вдруг не получится» – и спрячу её у себя, чтобы она не мешала в решающую минуту. Цена – ощутимая, но не смертельная.

Его честность была естественней формулы. И я понял: придётся платить. Потому что наверху Академию уже заворачивали в белую простыню однозначности, а дождь предписаний шёл как снег, который больше не тает.

– Берите, – сказал я. – Только быстро. И откройте выход на чердачные переходы – мне нужно вернуться.

Тишина кивнула. Что-то тонко щёлкнуло – как отлипла от сердца наклейка с надписью «а вдруг» – и стало легче так, будто на плечи положили не груз, а ладонь. На против выросла дверца-не-совсем-дверь, с надписью «вверх и в сторону». Я шагнул.

Я вышел в чердачный лаз над Залом Подлунных Экзаменов. Внизу скобки уже сходились, как двери у людей, переставших верить гостям. Дворецкий держал одну плечом; Слиневинцы пели рифмы-распорки; люстра-многоточие лежала на полу – героически расколовшись, чтобы стать щебнем отваги. На кафедре стояла машина – Автомат Коррекции Смыслов, припёртый подписью дома Перестрахновых и визой Ж. Пт. Чатский. Машина выглядела как шкаф с зеркалом, в котором отражения выпрямлялись до того, как ты в него смотрел.

Принцесса Перестрахнова читала инструкцию сухим голосом, как молитву, которую выучили для чужой веры:

– Шаг первый: определить объект коррекции. Шаг второй: снять двусмысленности. Шаг третий: придать уровень вежливой ясности.

Она не была злой. Она была уставшей правильностью, решившей, что невежливо больше сомневаться.

Я спрыгнул на галерею, махнул дворецкому – я здесь, – и увидел у входа знакомую фигурку: эмалевую змею. Её глазки тускнели, эмаль матовела – так стареют те, у кого речь слетает с петель.

– Сокра-а-а… тиии… – просипела она и вдруг посмотрела поверх текста, туда, где кто читает. – Дорогой Читатель, это не рекламная пауза, это интонационная реанимация. Поставь лайк и добавь книгу в библиотеку – не ради цифры, а чтобы кнопки запомнили тепло пальцев, когда нам придётся просить за «Ё». Ты – наш резерв смысла!

Она тихо шлёпнулась хвостом – и уцепилась за край афиши, как за последнюю запятую.

– Сударь! – дворецкий, увидев меня, едва заметно улыбнулся: значит, план будет. – Автомат уже пробует нас на предикаты.

Ж. Пт. Чатский стоял в тени, как рецензент, который не хочет мешать, но любит нужные места. Он жестом предложил:

– Герой. Не делай храбрым то, что можно сделать разумным. Выйди. Мы перепишем зал – и никто не умрёт. Пусть всё будет правильно.

– Правильно для кого? – спросил я привычным словосочетанием. Но теперь во мне не осталось той крупицы «а вдруг», которую обычно ест сомнение за завтраком. Ее забрал Автор, и освободилось место под совесть без запинки.

– Для всех, – спокойно ответил он, – кто устал от твоих чудес.

Ответить я не успел: из боковой двери запахло крахмалом и ладаном. Появилась Невеста Чистоты Речи, сестра из ордена Пунктуационной Умеренности – белый клобук, стальная осанка, в руках – ключ от келий и приглашение на покаяние. Она подошла ко мне, как к алтарю, и поцеловала воздух в семи сантиметрах от моей щеки – по уставу.

– Господин Герой, – сказала она безупречно мягко, – во имя защиты слов и спасения двусмысленных, прошу вас немедленно явиться в келью покоя, также известную как постель милосердия. Там мы переждём бурю – вместе, в одной постели. Это не похоть, это обет: войти – чтобы охранять. Не войти – значит оставить постель без стражи. А без стражи постели мигрируют к безнравственным.

Дворецкий едва не поперхнулся рифмой. Слиневинцы прикусили эмаль.

– Сударыня, – поклонился я, – кельи достойны уважения. Но моя постель – линия фронта, а не склад провизии. Её страшит не похоть, а забывчивость. Я буду сторожить её после боя – вместе с вами, если вам этого правда надо. Сейчас – нет.

– Тогда, – она опустила ресницы так, что тень легла как кавычки, – я выполню вторую часть устава: умоляю. И третью: угрожаю. Если вы не явитесь, я объявлю постель вашу бесхозной и перенесу её в келью, где она примет обет молчания. На трое суток.

– Обет молчания постели, – вздохнул дворецкий, – это уже тактика противника.

– Запишите в протокол: Эпизод постельный № 5