Герой Ымперии - Валерий Масляев

– У нас – тоже, – ответил я. – И он сейчас.

– Тогда – опыт, – вежливо предложил Ж. Пт. Чатский – Я нагружу сетку пунктом «обязательная ясность». Вы – пойте. Посмотрим, чья физика.

– По рукам, – сказал Слиневинец. – Физика – наука о терпении.

Опыт начался некрасиво. Сетка утяжелилась – её ячейки стали как упрямство, которое не хочет слушать, а хочет подтверждений. Звук соскальзывал, как сырые аргументы. Мы усилили камертон – я чувствовал, как «Ы» начинает греться до янтарного света. И тут в воду упала калька – огромный лист Кодекса, отпечатанный прямо на реке: «Пусть всё будет правильно». Волны прочли и поверили. Звук сдуло.

– Проиграли, – сухо сказал Слиневинец. – Назад – в Академию. Они не дадут нам петь у воды.

Мы двинулись к мосту. Там, на перилах, уже сидела Лилитта – теперь в боевом коктейльном: чёрное платье с бронепластинами и душистый парфюм «Оправдание». Началась третья попытка.

– Перевязка сердца, – сказала она с самым откровенным флиртом, какой может позволить себе человек, знающий все стороны своего лица. – Мой номер на случай срочной эвакуации в постель. У меня пули непробиваемые одеяла и диплом по внезапной близости. Вы упадёте – на меня.

– Я падать умею в сторону задачи, – я извинился, – но, если мир останется жив, обещаю упасть с высоты благодарности.

– С вас высота, – чарующе сказала она, – с меня – мягкость объятий.

Она оставила визитку – пахнущую кофе и паузами – и ушла, как опоздавший пункт повестки.

– Третий заход, – пробормотал дворецкий. – Профессионал.

– Ничего, – сказал я. – Моя постель – как двери в приличной конторе: в рабочие часы закрыта.

К вечеру архидемоны устроили показательные смотры. На главной площади стояли столы: на одном – слова, у которых сняли интонацию; на другом – улыбки, приведённые к стандарту вежливости; на третьем – анекдоты в пакетиках с надписью «употреблять после одобрения». Народ смотрел устало. Никто не кричал – крики вышли из моды.

Мы со Слиневинцами дошли до Академии. Внутри шёл совет обороны: кафедра метафорическо-полицейская готовила щиты из аллюзий, факультет пунктуации раздавал запятые-стопоры, библиотекари таскали тома смеховой физиологии – тяжёлые, как камни.

– Если они придут, – сказал Академик Круглоскобский, – держим до последнего двусмысленного взгляда. Но без героизма в стиле «красиво умереть». Нам надо некрасиво жить – и выжить остроумно.

В этот момент в окнах вспыхнули квадраты – как у конструкторов, которые любят ровно. На крышу Академии тенью взошёл Ж. Пт. Чатский – без свиты, только с книгой. И голос его прошёл по коридорам, как мягкий приказ:

– Выходите. Это утомительно. Пусть всё будет правильно. Мы никого не тронем – мы подкорректируем.

– На лестницы! – скомандовал дворецкий. – Щиты – вперёд. Герой – в зал Подлунных Экзаменов. Там своды держатся улыбкой предков.

Мы бросились в зал. Люстра-многоточие едва светилась, как мысль конца смены. Слиневинцы разложили рифмы-баррикады. Я встал под своды, положил руку на сердце – туда, где жила «Ы» – и прислушался. Из глубины поднялось – ровное – тихая ярость: не вскрик, не «нет» – упёртая усмешка, которую носят под рубашкой, когда всё слишком правильно.

– Сударь, – сказал дворецкий, появляясь рядом с щитом из толстой иронии, – держитесь за эту усмешку. Сейчас будет удар.

Удар был красив. Айфоний сделал жест – и вся Академия на мгновение потеряла заряд эмоции. Регламентия растянула над залом белую простыню однозначности. Ж. Пт. Чатский открыл книгу – Кодекс – на странице «Снятие двусмысленности как санитарная мера».

– Процедура, – сказал он спокойно. – Слишком много шуток в местах общего пользования.

– А у вас – слишком мало людей, – ответил я. – Мы уравняем.

Я поднял глаз – и в этот момент люстра впервые за весь день улыбнулась: тонко, как бабушка, которая поняла шутку внучки и никому не скажет. Своды вздохнули. Мы ударили колоколом под рёбрами зала. Смех пробежал по стенам – не бурный, улыбочный – как раз тот, который лечит. Сетка поморщилась. Регламентия приподняла идеальную бровь – едва, как галочка в анкете.

– Довольно, – сказал Ж. Пт. Чатский, – вводим резервную меру.

Он поднял руку. Снаружи раздался звук, похожий на аплодисменты бумаги: на Академию пошёл дождь предписаний. Миллионы листов – «Правильно. Правильно. Правильно». Бумага легла на крышу, на окна, на нас – как снег без температуры.

– Щиты! – крикнул Слиневинец.

Мы закрылись аллюзиями, запятыми, рифмами. Бумага съедала их – медленно, без злобы, но непреложно. Ластики в кобурах у патрулей шуршали, как гусеницы по повести.

– Сударь, – прошептал дворецкий, – если они зайдут в зал, «Ы» у вас вырежут через сердце. Уходите во внутреннюю скобку. Я задержу процедуру.

– Вместе, – сказал я.

– В жизни – да. В главе книги – по роли, – он улыбнулся как человек, ради которого придумали слово «товарищ». – Идите.

В этот момент в боковую дверь вошла Лилитта – четвёртая, несанкционированная попытка. Без глянца. Без костюма. Просто в плаще и с лицом, где макияжу нет места. Она подошла вплотную:

– Предложение снято. Комната отменяется. Постель – потом. Сейчас у меня другая работа. – Она вынула из сумки флэш-карту с наклейкой «Список скобок». – Здесь – ключи от их опечаток. Мне слишком долго шили правильность, но я плохая девочка.

– Сударыня… – я не нашёл нужной метафоры и пожал плечами. – Спасибо.

– Обойдёмся без благодарностей, – сказала она. – Если выживете, я снова буду неприлично честной в своем намерении, о котором поведала трижды. Если нет – считаем, что у нас ничего не было.

Она шагнула к окну, перерезала дождь предписаний жестом, от которого тону стало стыдно, и исчезла в коридоре, оставив после себя запах расстёгнутой судьбы.

– Сударь, – Слиневинец ткнул меня рукоятью рифмы, – в подсобку. Там вход в Беспредложное Поле. Если они нас сожмут, вы выведете остатки смысла наружу.

Я кивнул. Мы пробрались в подсобку – узкую, пахнущую типографской тоской. На стене – стальной люк с надписью «Выход в БП». Дворецкий провернул штурвал.

– Раз, – сказал он. – Два…

– Три, – добавил я. – И держите мир за меня.

– Держу за пуговицу.

Люк скрипнул – как учитель, которого заставили танцевать – и чуть открылся. Скобки снаружи струсили – их пушистая правильность не любила переходы. Я шагнул в тёмный коридор – и услышал, как зал за спиной втягивает первый холод без шуток.

– Сударь! – голос дворецкого догнал меня последним восклицанием. – Если увидите там Автора – попросите у него ещё одну судьбу для наших!

Я хотел ответить «да», но в этот момент звук оборвался: Айфоний