Даймон - Андрей Валентинов

— Як, Алёша? Красивая я?

Что ответить? Правду, конечно — красивая, глаз не отведёшь. Только и без золота в ушах Варя такая. А серьги, если приглядеться, ни то, ни се. Никакого впечатления.

Варя явно думала иначе. Специально лишнее мгновения у кровати постояла, вновь головой качнула…

— Я так скучила, Алёша, так скучила…

Не стал отвечать, только руку на Варином плече сильнее сжал. Лучше не говорить, лучше молчать. Тонкая дверь из деревоплиты, фикусы на подоконнике, свет в близких окнах соседнего корпуса, старенький кассетник на полу. Его маленький Эдем. Изгнали, снова впустили… Нет, не думать, не сейчас!

— Мой такый хороший. Не можу без тебя, малюня, не можу!..

Сама его и нашла. Вышел Алексей из университета после третьей пары, мысленно гривны в кармане пересчитал, решил за пельменями в ближайший магазин завернуть. Глядь — Варя в своём старом пальто и вязаной шапочке. Слева от входа, чуть в стороне от компании курильщиков. Специально отгул взяла, чтобы встретить. Встретить — и встретиться.

Обошлось без вопросов. И без ответов. Редко его Варя под руку брала, а тут взяла.

— Пошли, Алёша. Вильна я сегодня. Зовсим вильна.

И они пошли. Дорога знакомая — сначала через площадь, потом узкими улочками мимо старых пятиэтажек-«сталинок». Путь в Эдем, все, как раньше, все, как всегда.

Если, конечно, глаза закрыть.

* * *

— Повынылыся они. Цветы принесли, звынялыся сильно. Я ведь тоже вынна, Алёша. Пила с ними, и вино, и водку их домашнюю. Така гидка, химией пахнет. А пила, хоть и не маленькая. Не говорила тебе, чтоб зовсим ты обо мне погано не подумал…

Хорошо, что в комнате темно. Хорошо, что Варя лица его не видит. А если бы и увидела? Он тоже не маленький, все знал, все понимал.

— Повынылыся, а потом помирились. Тильки я деньги браты не стала, не думай. Серёжки на премию купила, как раз выдали. Красивые, правда? Скажи, Алёша, красивые?

Хорошо, что темно!

— Красивые…

Можешь верить, Алексей Лебедев, можешь — нет. То ли в самом деле совесть заела ублюдков, которые твою девушку по кругу пустили, то ли просто напугали. Не их — её. Сама пришла, сама пила, не один судья не поверит. Тем более, если менты… Как они, гады, не любят своего прозвища! Иначе как «работником милиции» и не титулуй!

В бетон, в бетон, в бетон!..

— Я теперь, Алёша, в кахве работать буду. Пидробляты после завода. Тут поряд новое кахве открыли. Не официанткой — менеджером. Думала, складно будэ, а там тильки считать надо. А я считать вмию…

Привстал Алёша, отвернулся, на стену посмотрел — туда, где пятнышко света.

— Начальник устроил? Твой хач?

Не хотел спрашивать, но не утерпел. Язык прикусил — поздно. Но не обиделась Варя, засмеялась.

— Та не мой он. Цэ ты, малюня — мой, зовсим мой. А з ним я сплю иногда. И минет ему роблю на рабочем месте. А ты думаешь, як люди живут?

Вздохнул Алёша, выдохнул.

Встал.

Потянулась рука к майке…

— Дурный ты…

Приподнялась Варя, простыню на плечи накинула.

— Не жарко… А як иначе, Алёша? Чем платыты? Когда ни родичей богатых, ни мужа, чтоб у «Мерседеси» возил, водил по ресторанам? И ты, Алёша, бидный. Я в жены не прошусь, не до того тебе. Так все-таки легче. А стыдно хай тем будет, что не от бидности, а с жиру у проститутки идут.

Дёрнулся Алексей, вновь язык прикусил. Философия, прости господи… Небось, не захотела в Тростянец возвращаться! «От бидности»… Это про золотые серёжки?

Смолчал.

Не сказав ни слова, оделся, так же молча подошёл к тёмному стеклу. На горящие окна поглядел, прищурился близоруко…

О товарище Севере… О Семёне… Будете говорить только со мной. Все вопросы — ко мне. Но только в крайнем случае. В самом крайнем, ясно?

Как с Хорстом и с Евой просто вышло! Несколько слов — и зауважали, чуть не испугались. Может, даже пуганулись слегка.

— Обиделся, малюня? Ты не обижайся…

Варя стояла рядом — в одних золотых серёжках. Руки легли ему на плечи.

— Всэ будэ хорошо, Алёша. Ты до мэнэ станешь приходить, я тебя любыты буду. Не надо себя мучить, Алёша. Не надо! Мой малю-ю-юня!..

И вновь смолчал Алексей. Не потому, что ответить нечего. И даже не оттого, что знал: ничего не изменят слова.

Понял. Даже не понял — до костей прочувствовал.

Так будет всегда. Всегда! Всегда…

…Он закончит университет. А дальше? В аспирантуру без денег лучше не соваться, в школу идти бессмысленно, проще сразу петлю намылить. Значит, работать придётся черт знает где черт знает кем. И получать — черт знает что.

На золотые серёжки не хватит.

А его девушку будут насиловать менты.

И так — всегда.

И ещё подумалось. Хорошо быть скорпионом, чёрным Керри-Керитом в стеклянном аквариуме. Собачки за сахарок на задних лапах танцуют, кошки, на что гордые, и те мурчат, о подол трутся.

Скорпиону — без надобности. И так уважат, никуда не денутся.

Жаль, скорпионами не назначают!

* * *

— Нет, малюня, забудь усэ. То я с обиды говорила. Не треба тебе никого боятся, у милиционера того сейчас дел — выше його лысины. Кажуть, у Полтаве ментов, что наркотиками займаются, стрелять начали. И в Днепропетровске, и дэсь ещё.

— Террористы?

— Яки террористы, Алёша? Мени начальник рассказывал, что эти разговоры — дурныця. Журналисты выдумали. Насправди милиция с мафиею зачепылася из-за наркотиков. От и начали…

— Милиция, значит, думает, что бандюги с ними счёты сводят?

— Кто ж ещё? Меня так и брат начальника казав мент той — когда мы с ним вчера…

— Вчера?! Ты — и с ним!.. После всего?

— Ну, було. Он обещал с пропиской помочь, слово дал. Ты что, Алёша, знову обиделся?

— Н-нет. Не обиделся.